Он молчит, долго молчит, дольше, чем нужно. Так нельзя.
– Мне запретили здесь курить, – голос звучит глухо, но ровно, все правильно, это верный ход. – Угостите сигаретой, инспектор. И уберите эти сопли, вы полицейский.
Слайт снова медлит, но, видимо, получает от кого-то согласие и протягивает заранее заготовленную пачку:
– Угощайтесь, милорд.
Щелкает зажигалка, он закуривает, слишком крепко, он отвык, но все же лучше, чем ничего.
– Вторую сигарету, сэр Курт?
– Приберегите. Что там у вас? Фотки?
Слайт протягивает стопку фотографий.
На миг, коснувшись бумаги, рука дрогнула. Черт, не вовремя, только эмоций сейчас не хватает. Ну же, смотри, смотри и не рыпайся, Стратег.
Он смотрит. Внимательно, лист за листом, ракурсы, детали, все, снова и снова.
Слайт пялится на него, сдерживая слезы. Сентиментальный полицейский, ну надо же!
Он позволяет себе вздох, едва заметный, но и его хватает, чтобы Фрэнка Слайта перекосило. Соблазн велик, но будем милосердны, герцог Бьоркский. Человек старался, помогал. Стрелять надо таких помощников! Бесит!
Он отбирает у Слайта вскрытую пачку и закуривает вторую сигарету, чувствуя, как разжимается комок внутри и сходит на нет раздражение. Спрашивает тихо, одними губами:
– Какой ответ вам нужен, инспектор?
– Мне нужна правда, милорд, – намеков Слайт не понимает. А мог бы вывести друга из игры.
– Правда? Ну, что ж… Это не он. Довольны?
– Господи! Вы уверены, милорд?
– Уберите руки и перестаньте реветь. Я уверен.
***
Легкий шорох заставляет его поднять голову. Странный шорох, откуда ему тут взяться, кому здесь шуршать? Он видит полупрозрачный силуэт, какие-то смутные предметы, табурет, койку… Все плывет, как в тумане, он понимает, что все-таки спит, но встает и идет на шорох.
Человек бродит туда-сюда, беспокойно, дико, клетка маловата, и даже туман летит в стороны от его босых ног, пинающих воздух…
Интересно, почему он босиком? Впрочем, это сон, пусть так.
– Курт?
Силуэт замирает, потом резко идет на звук, а ходу-то на три шага:
– Джеймс!
Человек протягивает руки, и это страшно, так, будто коснется и затянет в свой туман… Но между ними решетка. Тюремной ли камеры? Больничной ли палаты? Какая разница во сне?
– Джеймс! – в голосе вскрывшаяся мука. – Ты призрак? Ты мертв?
– Не дождешься, придурок! Я еще спляшу на твоих костях!
– Да, я помню, ты говорил, – теперь в тумане плывет улыбка и облегчение, слишком явное, чтобы не улыбнуться в ответ. – У тебя ужасный стилист, Джеймс Патерсон. Это где же теперь так стригут?
Он проводит рукой по слегка отросшему ежику волос:
– Нет, это я сам, я помню. В гостинице. Когда увидел плакаты на стенах.
– Умничка! – в голосе нежность, от которой заходится сердце.
– Не смей! – кричит он, заставляя сердце умолкнуть. – Ни хвалить, ни приманивать!
– Не смею, – человек опускает голову. – Ты в безопасности?
– Да.
– Поклянись!
– Да пошел ты! Я в безопасности, можешь играть!
– Хорошо. Только тихо сиди, прошу, я еле успел. Когда все кончится, встретимся, поговорим.
– Нет! Не встретимся, я не вернусь к тебе, Мак-Феникс, не будет больше никаких разговоров. Живи, как хочешь, только без меня, ты сам все просрал, сам выбрал! Не зови меня больше, не снись мне, я только окреп. Откажись от меня, Курт, пожалуйста!
Насмешливая улыбка:
– Размечтался.
***
Когда начался процесс над Мак-Фениксом, не без помощи Эдвардса выяснилось, что следствие зашло в тупик. И тупик этот с издевательской улыбкой организовал для следствия обвиняемый.
В открытый доступ попали далеко не все детали процесса, множество мелких факторов, важных для следствия, но не интересных широкой публике, прошли мимо прессы и телевидения. Что-то мне пришлось впоследствии выискивать, используя старые связи, о чем-то мы с Джеймсом додумались сами, а о чем-то так и не смогли узнать, и даже сам Мак-Феникс не сложил этот пазл целиком. Пресса дала своему читателю наиболее яркие вехи, доступные пониманию обывателей. Ясно одно: с того самого дня, как Джеймс Патерсон впервые за долгое время взял в руки карандаш и по возможности подробно записал свой странный сон, Курт Мак-Феникс перестал сидеть на скамье подсудимых с видом человека, безразличного к собственной судьбе. Раз и навсегда закрыв вопрос своей шизофрении и прочих психических отклонений, милорд, как и предсказал Джеймс Патерсон, подключился к работе защиты.