– То есть вы его не нашли? С вашими возможностями? Боюсь, я разочарую тебя, Велли, вам не удастся использовать Джеймса, как заложника. Не прокатит!
Краткий раздраженный рык, редкость от герцога Веллиртонского, блюдо для гурманов.
– Нашим возможностям, как и терпению, все же есть предел, Стратег. Что до Джеймса… Лично мне он друг, я хочу ему помочь, и засунь этот бред о заложнике знаешь куда?
– Лично мне ты тоже друг, Веллиртон, не так ли? Может, ты услышишь, наконец, как друг? Я больше ничего вам не должен. Я убил на вас два года жизни, но с этого дня я не работаю в клубе. Совсем не работаю, Велли.
– Не горячись. Отложи ты эту страшную птицу, что ты ее тискаешь, и давай вместе подумаем о Джеймсе. О той ситуации, в которой он оказался по твоей вине. Ему нужна наша помощь!
– И вся королевская конница, и вся королевская рать… Не могут пингвина, простого пингвина, дурного пингвина поймать. Велли, это смешно.
Он встает, аккуратно сажает игрушку на диван.
– Ничем вы не поможете, Веллиртон, и не нужно обещать того, что не в силах исполнить, ничего не будет, как раньше. Он ко мне не вернется, он так решил.
– Курт, ты бредишь, он влюблен в тебя до смерти, до безумия, как он без тебя? Это ты все решил за двоих, да, Стратег? Если так, у тебя нет ни сердца, ни совести!
– Да ладно, – насмешка на грани фола. – Ой ли, Веллиртон, неужели ради сердца и совести вы меня тут держали? Два года вы учили меня убивать и не заморачиваться понятиями морали!
– Ты же знаешь, что малым злом… Погоди. Джеймс… сам тебе сказал? Ты знаешь, где он?
Он берет пальто, шарф, оглядывает кабинет, вбирая в память все, до последнего штриха, все, как оставил Патерсон в свой последний рабочий день, рассчитывая вернуться сразу после поездки. Бумаги, компьютер, книги с закладками, какие-то схемы… Все, как всегда. Только Джеймс сюда не вернется.
Что ж, за отсутствием лучших вариантов, будем играть на этом. Как вы суетитесь, как стараетесь, ты и Дон, да, он нужен вам позарез, последний оставшийся козырь. Ради причуды Джеймса он бы задержался здесь еще на пару лет. Но сыра в мышеловке больше нет, и ты понимаешь это, Веллиртон.
– Курт, ты не ответил! Ты его нашел?
– Нашел. Детский ребус, друг мой Велли.
***
Дни в моей одиночной камере тянулись однообразно до тошноты. Одной из первых реальных эмоций, что возвращались ко мне поверх боли и скулежа, была скука. Я не знал, зачем Джереми Йорк снова запер меня в палате строгого содержания, полагал лишь, что во внешнем мире опять неспокойно, и меня активно ищут, и враги, и не совсем враги, друзей у меня не было, а о том, что теперь меня может искать Курт Мак-Феникс, я старался не думать. Не обольщаться и не пугать себя без нужды.
Я тосковал по нему, меня откровенно ломало. Я хотел его, я рвался снова в ту кошмарную зависимость, в тот ад и рай, слитые воедино, что дарили мне его объятья. Я его ненавидел.
Когда я вспоминал о том, как он поступил, как он смял меня и выбросил, будто салфетку, которой промокнул губы, боль захлестывала с головой, я задыхался и выл в своей одиночке; нет, Джереми был неправ, именно сейчас мне нельзя было оставаться одному, без дела, без смысла, я опять готов был руки на себя наложить, лишь бы не думать, не вспоминать о Мак-Фениксе. Сердце мое было мертво, обескровлено, разорвано в клочья, но каждый клочок, каждая клетка все еще билась любовью к этому чудовищу. Я хотел его увидеть, возможно, при встрече я пустил бы в него пулю, как когда-то попыталась Мериен, но сначала я хотел просто увидеть, подойти поближе, почувствовать тепло, запах. Я хотел спросить: за что? Я сыграл, как ты и хотел, по твоим правилам, на твоем поле, за что же ты разгневался на меня, Курт Мак-Феникс? Это так мило: обвинить меня в предательстве, которое сам же и спланировал! Сука!
Возможно, при нашей встрече я поднял бы пистолет к виску и застрелился у него на глазах, потому что жить с ним в одном мире стало невыносимо, а без него – невозможно, и что мне делать дальше с этим вывертом сознания, я не знал.
Как-то я увидел сон, и он изменял мне с игрушечным пингвином, и это был первый день, который я встретил с идиотской улыбкой, даже странно было, сколько радости может подарить нехитрая ночная фантазия.
Но к обеду Йорк принес газеты, его добровольная повинность – снабжать меня прессой в качестве компенсации за домашний арест. И в газетах писали, что Курт посетил такой-то прием, и в семье барона две незамужние дочери, одна другой краше, и на носу помолвка, потому что этот кобель и раньше клеил младшую сестру, а теперь-то ему сам Бог велел, и кто же откажет герцогу Бьоркскому!
Шлюха гребаная, паршивая дрянь!