Все это был бред, я знал, знал… Но читать все равно было больно. Я плакал, тосковал, ревновал без причины, и думал о Харли, что, слава Богу, теперь Альберт свободен, и Харли с ним, все время с ним, и Гордон, я надеялся на этого отважного малого, он отвлечет от милорда Тима. А вот как с остальными?
На Мак-Фениксе постоянно висли какие-то девки, кинозвезды, модели, строили глазки гламурные мальчики, однажды в компании герцога засветился известный футболист, мечтавший оголить свои ворота…
Блядские морды, и ты, ты тоже хорош, потаскуха!
Йорк материл меня полдня, погнал на самые болезненные процедуры и перестал приносить газеты. Сволочь, а еще друг!
Под матрасом у меня были припрятаны кое-какие вырезки, портрет Курта, два разворота с большой статьей… У меня была рубашка, когда-то хранившая его запах, рубашка, нагло спертая из багажа милорда. Мои несметные богатства, цветные стеклышки ребенка, которые он принимает за драгоценности и бережно рассматривает и протирает, пока не видят взрослые.
И все же я был на пути к выздоровлению, я это чувствовал, я знал. Все свои переживания и воспоминания я стал оценивать чуть иначе, спокойнее, конечно, Йорк был недоволен, твердил, что я пытаюсь оправдать негодяя, и он по-прежнему считал исцелением лишь окончательное избавление от Куртомании, такой вот новый у нас появился научный термин, но я подобного исхода боялся. Напротив, я дорожил своей любовью, она была со мной с самого детства, лишь потихоньку сдавал назад с накалом эмоций. Куда больше своих чувств к бездушному убийце я боялся неизбежной филофобии, первые признаки которой уже отмечал у себя в Доме на Плато, я ведь себя знал, я тоже был человеком крайностей, и я не хотел такого исхода.
Я чувствовал, и это радовало. Я чувствовал себя немного легче. И, как специалист, был доволен таким положением дел. Я видел прогресс.
Просто в этом чертовом замкнутом пространстве меня одолевала скука.
Но однажды Джей принес с собой пакет с документами.
Я не сразу понял, что это, доктор же мой не стал тянуть резину, быстро подошел ко мне и сунул в руки конверт.
– Тебе письмо, Джеймс Патерсон, извини, я вскрыл по ошибке.
Сердце ухнуло не то чтобы в пятки, оно пробило кафельный пол и долго буянило где-то в подвале, пока я боролся с комом в горле и дрожью в руках, но, увы, напрасно: конверт пришел не от Курта.
Автором письма был профессор Диксон.
– Видишь, – неловко оправдывался Йорк, – здесь два конверта, первый в клинику без адресата, просто штамп Ассоциации, а внутри еще конверт и лист бумаги, ну, я подумал, там бюрократическая фигня, и сразу вскрыл второй пакет. Прости.
Я взял в руки этот лист бумаги с «бюрократической фигней». В терминологии Джереми Йорку просто не было равных, это уж точно.
На листке четким почерком профессора значилось:
«Дорогой Йорк. Полагаю, что ты по-прежнему остался другом Джеймса Патерсона, и, если ему удастся уцелеть в свалившихся на него бедах, в первую очередь он обратится за помощью к тебе. Передай ему все бумаги, я виноват перед этим мальчиком, так виноват, что теперешний мой позор не покрывает и половины долга, впрочем, это выплаты не ему, а тому чудовищу, в которое, не без моего участия, превратился Габриэль Бьоркский. Моей расплатой перед Джеймсом станет правда, те осколки правды, что остались у меня на руках.
Передай ему эти осколки.
Если же ты знаешь, где он, если он нуждается, обналичь деньги по чекам, они на предъявителя, и помоги Джеймсу, сделай одолжение старику. Поверь мне, Патерсон и сам не бедный родственник, у него состояние, он наследник Терезы Мак-Дилан, а на счетах Мак-Диланов по последним данным полмиллиона, просто Джимми не сообщили, и он не объявился в день совершеннолетия. Все его деньги были под рукой леди Анны, и эта дама ни с кем делиться не собиралась. Пишу это сейчас, чтобы ты знал, сколько бы ты ни потратил на спасение Джеймса, на всех врачей, адвокатов, экспертизы, суды, он найдет, чем расплатиться. Впрочем, мой добрый самаритянин Йорк, убежден, что если довелось тебе помогать Джеймсу Патерсону, ты делаешь это безвозмездно. Таковы реалии вашей дружбы».
Анна бы тебя убила. Сразу. Джимми Мак-Дилан не прожил бы и часу…
То есть, ты должен мне полмиллиона, Курт Мак-Феникс? Интересная новость.
То есть, ты сражался еще и за мое состояние, за мою жизнь?
Подписи не было, но нам и не требовалась подпись, почерк родного учителя мы оба не перепутали бы ни с чьим другим.
Я торопливо открыл второй конверт, и первым делом мне в руки упали фотографии.