Двое ребят, постарше и помладше. «Сарай», кусты давно отцветших рододендронов. Объятья. Неловкий, неумелый детский поцелуй.
Картинка нечеткая, снимали издалека, на большом зуммере, но двое мальчишек узнавались, несмотря на рябь. А их действия… Конечно, можно было предположить, что Гэб пытался вынуть соринку из глаза Джимми, но чтобы так, без очков, придерживая голову рукой…
– Выходит, – дрожащим голосом уточнил Йорк, – уже тогда? Сколько тебе было, Патерсон? Семь? Восемь? Уже тогда… Чертов извращенец, в голове не укладывается: наследник герцога Бьорка совратил мальчика семи лет!
Я осторожно положил снимки на стол. Погладил их рукой. Интересно, откуда? Кто снимал, зачем? Анна? Впрочем… Что уж теперь. Снимки были у Диксона. И к профессору они могли попасть только от моего отца. Это уже многое объясняло. Я быстро просмотрел другие бумаги. Счета, крупные переводы с фамильного счета Бьорков на имя Даниэля Патерсона. Везде пометка: на лечение сына. Я и мама, мы не видели этих денег, мы и не подозревали о второй жизни отца, пока он не рванул от нас за границу. Отец шантажировал Бьорков?!
Удивленный взгляд Курта в Оксфорде. В смысле, не было денег на учебу?
– Джеймс, как ты можешь его любить? После того, что он с тобой сделал? Он использовал тебя, твою детскую привязанность, он совратил своего товарища по играм, родича…
Йорк все не мог успокоиться, и я похлопал его по руке:
– Джереми, спокойнее, не принимай так близко к сердцу. И не выдумывай: Гэб всегда был экспансивным шизоидом, живущим в придуманном мире. И при этом до отвращения правильным мальчиком, воспитанным в невыносимой чопорности. Наследник Стюартов и Бьорков, куда уж там! Да я лето угробил, чтоб научить его сбегать из дому без спросу! К чему эти слова: совратил, использовал? Ему было тринадцать лет! Что он сам понимал тогда в сексе? Я не знаю пока, что сказать, все-таки я плохо помню те дни, урывками, точно подсматриваю в замочную скважину. Но мне кажется, все было не так страшно. Ну… Менее страшно, чем теперешние его дела и поступки. Но почему же я не помню, Джереми?!
Джей как-то угас и опустил глаза. Ну что я могу поделать с собой, Джей? Горбатого могила исправит, я любил его в детстве, отчаянно и безбашенно, по-другому я тогда не умел. А встретив через двадцать лет, влюбился снова, как последний идиот, против всех своих правил, наплевав на страх и обиду, наплевав на запрет Курта! Вижу тебя насквозь, вижу, что за эти дни ты сорвался и позволил себе помечтать о большем, я, наверное, дал тебе повод, но я был болен, Джереми, и я не помню. Этого тоже не помню, прости!
Йорк еще раз вздохнул и протянул какие-то листы, сбивая меня с покаянной темы:
– Вот почему, Патерсон. Видишь? Наш любимый профессор все очень доступно изложил. И это страшно. Прости, Джеймс, я уже изучил этот кошмар и больше я не подам ему руки. Никогда. Это… немыслимо. Недостойно ученого. Недостойно учителя!
– Погоди, дай мне прочесть. Перестань обвинять, что на тебя нашло сегодня, господин прокурор, давай сначала разберемся?
Два часа мы перебирали записи из присланной мне истории болезни. Моей болезни. Читали отчеты с вытаращенными от изумления глазами. И я это все перенес?! И выжил?
Кипа бумаг, подписанных моим отцом. Опыт дозволяю, даю согласие, и еще раз, и еще…
Неугасающий ужас в глазах Йорка.
– Да, Джеймс Патерсон, а ты живучий. Расплатился всего лишь памятью. Эту методику запретили два года назад. А ты прошел полный курс, если верить отчету. Вот этот препарат сразу посчитали опасным. И тоже полный курс. Зато вот, видишь? Гордость клиники Диксона, метод его имени, дал результат, – и сразу в дело, и мировая известность, и премии… Господи, Джеймс, я ведь думал, старик тебя любит, как сына! А ты был подопытной крысой!
– Даже круче: за крысу платили. Смотри, вот счета. Отец… Как же он ненавидел меня, Джей!
– За что?
– Да за все. Любовью отца была Мери, его цветочком, милой девочкой, его надеждой на лучшую жизнь. Он все мечтал, как Мери выгодно выйдет замуж, и они заживут, нас с мамой не было в этих планах, только он и сестра. Из-за меня она погибла. Из-за жалкого пидора, из-за шотландского выродка, ничтожества и твари. Уж лучше бы я сдох! Как часто я это слышал в детстве, Джереми. Но я ведь был не подарок! Я был упрямым, я сопротивлялся, пока хватало сил, плевал я на его побои и гомофобию! Тогда он отдал меня Диксону, и учитель ставил свои опыты, пока я не забыл даже имя Гэба.
Мы помолчали. Йорк кусал себе губы, ужасно непрофессионально было бы меня жалеть, еще отвратительней было бы звонить учителю и выяснять отношения. Но сейчас рядом со мной сидел не врач, а друг. Друг, подростковая привязанность которого разбилась о мой страх перед такими отношениями. Я знал, что если поцелую парня, мне будет плохо, мне будет очень больно, это вывернет все мое нутро. Возможно, я не формулировал все это, даже не осознавал, программа просто записалась в подкорку. И вот теперь мне было плохо, мне было очень больно, и меня вывернуло наизнанку от того, что я поцеловал парня. От того, что я снова помнил Гэба.