Видимо, это и есть судьба: через столько лет встретить его, не узнать, но все равно полюбить. Я сказал это вслух, или же мое лицо меня выдало, потому что Йорк сухо и твердо заявил:
– Дурак ты, Джеймс Патерсон, если в этом уверен. Что ему теперь до твоей любви? Его игра еще не сыграна, сиди спокойно и не суй свой нос наружу. А будешь рыпаться, опять запру.
– Нет-нет, я наигрался, Йорк, сижу спокойно, жду развязки. Все, как он повелел. Знаешь, сейчас я бы поспал. Вколи мне что-нибудь, мой мозг снова дымится от всей это каши.
***
Он падает в темноту, не в колодец, не в зазеркалье, не в Космос. Просто в темноту, она обволакивает и глушит звуки, она поглощает и давит на грудь. И он в нее падает.
Потом проявляется свет, робкий свет, приглушенный, серый, словно мазнули пыльной тряпкой по крышке рояля. И осталось пятно на черном лаке. И в этом пятне он видит ребенка.
Мальчик сидит, обняв колени, он узник темноты, он узник себя, он худ и измучен, он близоруко щурится во тьму, и это Гэб.
– Гэб! – зовет он мальчишку, но тот молчит в ответ, и на сером пятне проявляются полосы решетки. – Гэб! Прости меня, помоги мне! Гэб, ну не сердись, пожалуйста!
– Я не сержусь, – печально говорит мальчишка, так тихо, словно боится потревожить темноту. – Чего ты мелешь? Трепло ты, Джимми, что с тебя взять?
– Гэб!!!
Мальчишку вдруг относит вдаль, куда-то вглубь, и проявляется клетка, и еще одна, и еще, сложная конструкция, как и все планы, клетка в клетке, и в клетке, все это висит, вращается, и нет возможности подступиться, Гэба уносит все дальше и, наконец, закрывает чем-то очень похожим на крылья. Он поднимает голову и видит в темноте два гневных, пронзительно серых пятна с темными омутами в центре, и эти пятна, эти омуты – они его не прощают!
***
Проснувшись или очнувшись, что, в общем, разницы не имело, я долго лежал и пялился в потолок. Вокруг была темнота, на потолке серел прямоугольник окна, забранного решеткой.
Я лежал и думал, что выздоравливаю. Что восстанавливаю над собой контроль. Что столько новостей и воспоминаний на меня свалилось, а я вроде в норме, я все принимаю, возможно, это временная утрата чувствительности, защитный механизм, пусть так, ведь главное, что он работает! Что я осознаю происходящее и не мечусь, пытаясь рвать на себе давно обритые волосы, и жаль только до слез терять Рея Диксона, я искренне любил старика, был на многое готов, наверное, так собаки виляют хвостом и лижут руки лаборантам, пока не получают инъекцию с вирусом в шею.
Он многословно каялся в письме, профессор Диксон, он говорил, что был молод, талантливый, но безденежный специалист, и поначалу купился на благую идею: помочь ребенку оправиться после кошмарной гибели любимой сестры. Что слишком поздно понял замысел моего отца, когда уже всерьез зависел от ежемесячной мзды, когда все средства направил на создание клиники и не мог остановиться. Он собирался завещать мне эту клинику, но я попросил Йорка найти способ и выслать отказ: мне ничего не нужно было от этого человека, столько лет лицемерно изображавшего любовь и заботу. Я вспоминал, как приходил в себя в палате, меня корячило от боли, душили спазмы, но добрый доктор говорил мне: ну вот, ты очнулся, малыш, был приступ, но мы тебя спасли, опять спасли, ты справился, ты молодец! Расскажи, что ты помнишь, мой мальчик? Из раза в раз, одно и то же снова и снова. Пока однажды я не смог назвать даже свое имя. Вся моя последующая память была внушенной. Какие-то вещи, какие-то детали из реального прошлого плюс вечная вина за смерть сестры и ярое отрицание гомосексуализма. Все это было не мое, чужое, смоделированное сознание, ложная личность, семена, проросшие на голой выжженной земле.
Конечно, он любил меня как сына, он меня создал, неплохого, в сущности, юношу, привыкшего считать себя эдаким середнячком. Средний талант, средняя внешность, средняя жизнь, полная упорного труда. Этот юноша вел себя тихо и скромно, всем сочувствовал и помогал, боялся заводить друзей, не обращал внимания на девушек, конечно, строя ему глазки, они хотели просто подшутить, ведь он был средним везде, во всем. Искусственная личность не могла прыгнуть выше искусственного потолка, зато ею было легко управлять. И эта форма диссоциативного расстройства прекрасно прижилась на почве обширных травм незрелой психики.