– Ничего он ее не урезонит, – шмыгнул носом Гэб, когда бабушка выговорилась и ушла к себе. Он лежал в моей кровати, под шерстяным одеялом, но его все равно немножко потряхивало. – Все это глупости, у него там любовь, а эта дрянь решила выкинуть все из маминой комнаты, все ее вещи и фотографию, все. Гадина!
По его щеке вновь поползла слеза, и я тотчас подскочил на своей раскладушке и забрался к нему, лег рядом и снова обнял, неловко, неуклюже, я стеснялся всех этих нежностей, но не знал, как еще поддержать Гэба. Он редко говорил о маме, я знал, что она умерла от болезни, когда ему было лет шесть, и это казалось мне страшной, ужасной несправедливостью, что Гэб потерял свою маму, и что герцог так быстро ее позабыл.
– Никому я не нужен, – горько прошептал Гэб. – Никому!
Это было такой обидной, ужасной неправдой, что я задохнулся, и Гэб удивленно повернул ко мне голову, а я и сказать в свою защиту ничего не мог, лишь отчаянно зажмурился и поцеловал его в губы. Кратко, неумело, я тотчас отпрянул и вжал голову в плечи, ожидая насмешки или даже удара, у меня хватило ума понимать, что, в общем-то, между парнями такое не принято. Но удара не последовало, и когда я рискнул открыть глаза, Гэб смотрел на меня, трогая свои губы, он был удивлен и растерян, но уж кто-кто, а Гэб привык к моим безбашенным закидонам.
– Что это было, Джимми? Ты чего это? – спросил он, наконец, понимая, что не дождется объяснений. – Что за игры?
– Никакие не игры, – смущенно буркнул я. – Лежит тут, гонит пургу, дылда очкастая. Не нужен он никому, как же! На вот тебе еще за это! – И я снова поцеловал его, все так же неумело, но уже уверенней, и его губы вдруг шевельнулись в ответ.
И от этого мне окончательно сорвало крышу.
Я не помню, что я ему нес, про то, как он нужен, про то, что он мой, про то, как мы стояли в церкви, и я держал его за руку, и что теперь я хочу всегда держать его за руку, и вообще, с того раза у меня есть одна проблема.
– Проблема явно не одна, – очень по-взрослому хмыкнул Гэб, снял очки и потер переносицу. – Голова бедовая, если кто-то услышит, что ты тут мне наболтал, проблемы будут у нас обоих.
– Ну, мы же будем помалкивать, да, Гэб? Это все ты виноват, только ты, почему ты весь такой прекрасный и идеальный, почему, когда я думаю о тебе, случается это? Это же больно, зудит, ужасно чешется, что это? Может, нужно к врачу? Все же нормально, если тебя нет рядом!
Он опять заморгал, бормоча «это? что это?», а я схватил его руку и положил себе между ног, туда, где зудело и горело нестерпимо, и сладко сжалось от его прикосновения, так сладко, что я не позволил ему отдернуть руку.
– Ох ты ж! – вылупился от удивления Гэб. – Джимми, ты это не рано ли? Да еще так…
– Гэб, это что, болезнь такая? Оно сводит меня с ума, я не знаю уже, как крутиться!
– Тихо, не кричи так, это нормально, и у меня бывает, у всех парней бывает.
– Что же мне делать? Я пробовал холодной водой, вроде спадает…
– Застудишься, не смей! Надо просто отвлечься. Ну, или рукой.
Я зажмурился и дернул трусы, освобождая свое пока небольшое, но уже напряженное, раздутое достоинство, и снова направил его пальцы:
– Не выходит у меня отвлечься. Покажи. Покажи, как рукой, Гэб!
– Джимми, я не должен… Нам нельзя этого делать. Послушай…
– Научи меня, помоги, ты видишь, мне плохо, мне страшно, покажи, как рукой…
И Гэб сдался. В ту минуту у него был только я. Я дарил ему свое тепло, я нуждался в помощи и защите, он совершенно не мог сопротивляться моему напору. Ему хватило нескольких неловких движений, чтобы я кончил в его ладонь, и это было сладко, куда слаще, чем держаться за руки: ощущать его прохладные пальцы на своем зудящем члене. И едва придя в себя, я попросил:
– Покажи еще раз, пожалуйста. Давай еще раз, Гэб!
Стыдно признать, но это я воспользовался ситуацией и совратил его. Именно я. А потом предал, проболтался и окунул во все это дерьмо. Он был старше и умнее, он понимал, чем это нам грозит. Он заклинал меня молчать, и я клялся, что буду молчать, только, Гэб, ну, пожалуйста, еще разик, всего один, здесь никто не увидит. И он мне подчинялся, ему выносило мозг, когда я его умолял. А еще когда я – я! – называл его «послушным мальчиком».
***
– Дальше дрочки руками у нас дело не пошло, – рассказал я за завтраком Йорку, – да в сущности, если подумать, в том возрасте мы и не могли позволить себе большего. Интуитивно мы понимали, что творим беззаконие, за которое автор сказки про Кентервильское привидение отсидел в тюрьме, а с героем, разгадавшим код Энигмы, и вовсе сделали что-то страшное. Мы знали, что нас тоже по головке не погладят. Гэб – он уже тогда был упертый парень, он сопротивлялся, как мог. Но он очень боялся потерять меня, как друга, поэтому смирялся с нехитрым дружеским сексом. Если подумать, он ведь всему меня учил, читать, уравнения решать, ну, вот еще и этому. Старший товарищ во всем. Такая ирония, Джей, он всегда хотел со мной дружить.