Я допускал, даже знал наверняка, что Курт не сказал мне всей правды, но он и не соврал: он за меня поручился и ему поставили условия. Я помнил, что он обещал показать мне клуб, а потому предположил, что он прощупал почву и был поставлен перед фактом. Со всем своим самонадеянным пылом Мак-Феникс взялся за мое трудоустройство и лишь на последнем этапе решил спросить согласие кандидата. А я, неблагодарный, не кинулся ему на шею.
Заказав ужин в ресторанчике неподалеку от бани, я вспоминал Нелли Томпсон и два прекрасных, начисто загубленных ею дня, свое одинокое купание и прогулки по скалам. Мне было грустно. Я терял нечто ценное, ставшее важной составляющей моей жизни, по сути из-за этой взбалмошной женщины я терял друга, временно, как я полагал, но все же, его подколки и шуточки, остроумные ходы за шахматной доской, едва обретенного партнера в снукер, отличного собеседника и просто интересного мне человека. Отныне его вечера, его ночи и уик-энды принадлежали роскошной брюнетке, а дни напролет он проводил в клубе. То, что он предложил мне, было выходом для нас обоих, возможностью общаться ежедневно, не покидая при этом Лондона, чертовски хороший вариант, но… Если бы он просто позвал в свой клуб или попросил о помощи, к примеру, поработать, пока они подыщут мне достойную замену, я бы не колебался ни секунды. Но быть обязанным ему карьерным взлетом, скандальным, неправильным, ради близости с ним, кто знает, может, и подставить свой зад ради работы в элитарном клубе – нет уж, увольте! Теперь меня оскорблял сам факт подобного предложения.
Поужинав, я вернулся к себе на квартиру и, с порога услышав звон, едва успел добежать до разрывающегося на весь дом телефона.
Звонила Мериен! Душа моя, любовь моя! Девочка моя нежная!
Улыбаясь до ушей, не снимая пальто, я сел прямо на пол в прихожей и самозабвенно отдался тихой беседе, наслаждаясь звуками ее дивного голоса. Мы обсудили все скопившиеся новости, ее и мои, мы перемыли косточки всем нашим знакомым, вновь в подробностях оговорили назначенную на будущую зиму свадьбу, оттенок заказанных пригласительных карточек (Мери придавала им неоправданно большое значение, но я не мешал ей наслаждаться мелочами). В конце двухчасового разговора Мериен неожиданно прямо сказала, что ей не нравится Мак-Феникс и мои дружеские отношения с лордом. Тогда я спросил, знала ли она его раньше, и она ответила «да». Они были представлены друг другу на одном из благотворительных балов, где Курт ухаживал за подругой Мери, Сандрой Тайлер, и Сандре этот роман стоил жизни; Мак-Феникс произвел на нее отталкивающее впечатление, Мериен повторяла, что это опасный человек, но не смогла, а может, просто не захотела мне объяснить, почему она его боится. Я лишь предположил, что в прошлом они были гораздо ближе друг другу и общались теснее, чем она стремится мне показать, что его скверный характер, его жестокость сказались на ней так же, как и на мне. Ей было, что рассказать, что-то связанное с ее грустным прошлым, ей хотелось предупредить меня, уберечь, но бедная девочка была не готова, и я не стал давить. Я на нее никогда не давил.
Я только заметил в шутку, что начинаю ревновать ее к Курту; она рассмеялась, до того заразительно, что я и сам стал хохотать и поведал сквозь смех, что Мак-Феникс, как никогда, близок к женитьбе, в красках расписал его пассию, еще больше позабавив Мери; у нее отлегло от сердца, едва она услышала, что лорд переключился на кого-то другого, и я развивал эту тему сколько мог, а потом вдруг выпалил, что соскучился по ее соблазнительному телу, по каждому его изгибу, по каждой ложбинке, и от собственных слов у меня нестерпимо заныло в паху. Тогда Мериен стала вдруг очень серьезной и лукавой одновременно и тихо попросила меня выключить свет. Я послушно дотянулся до выключателя и застыл в полной темноте, тяжело дыша в трубку.
Она была великая актриса, моя Мериен Страйт. Полулежа на полу, сжимая одной рукой трубку, а другой обхватив свой освобожденный член, я почти видел, как она медленно разделась и прилегла рядом, я судорожно целовал трубку, тщась дотянуться до ее губ, до обнаженных грудей с розоватыми сосцами, до ее подтянутого и в то же время мягкого живота; я чувствовал запах ее пота, сладкий, терпкий, такой возбуждающий, что можно было кончить, лишь нюхая ее кожу, я зарывался лицом в ее волосы и лизал языком темную впадинку ушной раковины, прикусывал мочку и стонал, стонал от блаженства, от желания; действуя рукой в заданном ею ритме, я ощущал, что вхожу в нее, вопреки здравому смыслу, вопреки расстоянию, так некстати разделившему нас; я чувствовал ее влажное тепло, лишь самым краешком сознания цепляя, что и она сейчас откинулась в подушки роскошной кровати номера люкс и мастурбирует в такт моим движениям.