– Дальше, Мак-Феникс!
– Я устал. Ну, ладно, ладно, не скрипи зубами. С парнем, как ты догадался, мне не повезло, до сих пор жалею, и я сошелся с Нелли. Притащился с ней на дискотеку, Софию не видел, но говорят, она была и не сводила с меня гневных глаз.
– Она решила тебе отомстить?
– Один Господь теперь ведает, что она решила и почему помогала Тому. Я ничего не обещал ей, Патерсон, и о любви с ней не трепался; дискотечный роман – тот же курортный, потрахались и разбежались.
– Для тебя – да, но для нее? Или тебе это неинтересно?
– Разумеется, неинтересно, не сомневайся.
Я снова хотел высказать свое отношение к интересам милорда, но неожиданный стук в дверь прервал меня на вдохе.
– Да? – крикнул Курт, не скрывая тихой радости оттого, что мне помешали.
Дверь приоткрылась, и в кабинет шагнул высокий, очень худой человек в тонких очках без оправы, сама респектабельность и добродетель. С подобными минами ходят по жизни лишь камердинеры и адвокаты высокого полета. Слуг Мак-Феникса я уже видел, а потому не усомнился ни на миг, что имею дело с юристом.
– Мистер Эдвардс, адвокат. Доктор Патерсон, психиатр, – представил нас друг другу Курт.
Мы обменялись рукопожатием; мистер Эдвардс был сама корректность и не позволил себе и намека на скабрезность или даже улыбку, точно все психиатры, каких он знал, имели обыкновение спать в кабинетах своих пациентов. Он лишь взглядом попросил у милорда разрешения говорить в моем присутствии. И, судя по всему, такое разрешение получил.
– Милорд, мистер Фариш выказывает беспокойство. Прибыли какие-то люди, они утверждают, что доставили ваш заказ.
– Сейф? – откладывая в сторону макбук, оживился Мак-Феникс. – Они доставили сейф?
Эдвардс сохранил флегматичное спокойствие:
– Нет, милорд. Это люди из похоронного агентства, и доставили они гроб.
– Гроб? – эти слова донеслись уже из глубины коридора: наплевав на слабость и головокружение, Мак-Феникс побежал вниз по лестнице, споткнулся на последней ступеньке, упал, с треском ломая перила.
Полный дурных предчувствий, я поспешил следом, молясь, чтобы вместе с перилами он не сломал себе шею.
– Впустить! – заорал внизу Курт поднимавшим его лакеям. – Впустить немедленно, и дверь замуровать. Никому не открывать, вывесить герб с герцогской короной, чтоб побереглись ломать. О, зараза!
Я добежал, наконец, до холла, куда уже вносили роскошный черный гроб, обитый бархатом, с вычурными лентами и бахромой по крышке. Четверо плечистых гробовщиков осторожно поставили ношу посреди залы; один, видимо, главный, достал из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги и протянул милорду:
– Распишитесь в получении заказа, сэр.
Я взглянул на Мак-Феникса: тот едва стоял, бледный, с ссадиной на скуле, с расширенными от удивления глазами и раздувающимися ноздрями; скрестив руки на груди, он и не подумал взять бумаги, хрипло, не совладав с голосом, приказал:
– Откройте крышку!
Гробовщики с готовностью подчинились, подняли крышку и аккуратно отложили в сторону.
Я не смог удержаться от вскрика; Курт сделал два решительных шага вперед и замер, недоверчиво всматриваясь в белое, точно восковое лицо друга.
В гробу лежал мистер Роберт Харли, гениальный художник, гомосексуалист, бретер и извращенец. И его помятый костюм Дракулы органично дополнял эту жуткую декорацию. Он больше чем когда-либо походил сейчас на вампира, он ночью собирался восстать из мертвых, чтобы терзать несчастных женщин, упиваясь их болью, их кровью, хлещущей из рваных ран.
Кто-то из присутствующих тихо охнул; мне показалось, это была та девушка-дизайнер, которой я прочел нотацию, но не уверен. Гораздо больше меня волновал сейчас Курт.
С усилием я отвел глаза от Харли, понимая, что должен как-то отвлечь Мак-Феникса, увести его, заставить выпить снотворное, а затем вместе с мистером Эдвардсом решать возникшую проблему; тот, видимо, сделал схожий вывод, потому что дал мне знак, но тут милорд совершил поступок, испугавший нас гораздо сильнее образа Роберта Харли в гробу.
Сэр Курт Габриель Эдуард Мак-Феникс отступил на шаг и принялся хохотать.
Он смеялся открыто, до слез, пугающе громко и как-то отчаянно, смех ломал его, корежил красивые черты лица, смех превращал его в хищного зверя, демона мести, и мне чудился рокот океана и треск горящих кораблей, пепел и кровь, вой и ужас охваченного пламенем Лосгара; отсмеявшись, лорд потребовал фотоаппарат, он захотел запечатлеть прекрасную картину, чтобы повесить ее на рабочий стол компа, и обязательно – на дверь спальни Роберта, на память!
Эдвардс снова кратко глянул на меня; я чувствовал спиной, что все ожидают моих решительных действий, лишь верный долгу мистер Фариш покорно ушел за аппаратом. Я посмотрел на Курта, и, прочтя мое беспокойство, он повелительно вскинул руку: