Когда он вернулся в камеру, то Акселя там не было. Как сказал ему Лен, Аксель плюнул в дежурного, тот его избил, и сейчас оба находятся на разбирательстве.
- Карцер дадут, - уверенно сказал Лен. Микки не понял, что такое карцер, но по тону мальчика сообразил, что это очень нехорошее место.
Ночь прошла скверно: он не мог заснуть. Под утро, когда удалось немного сомкнул глаза, его поднял дежурный и велел идти на завтрак. Потом в туалетном блоке Микки поскользнулся на потёке мочи на полу и чуть не разбил себе голову. В общем, он настроился на то, что ничего хорошего сегодня в его жизни не случится.
Днём его снова повели к фрау Офен. Микки приготовился к тому, что там будет ещё и та женщина в странной одежде, но её не было.
- Михель, - сказала Валентина Сергеевна, даже не пытаясь скрыть неудовольствия, -сегодня вечером за тобой приедет мама и тебя заберёт.
Микки сначала не поверил. Даже когда ему вернули курточку и передали шапочку - ту самую, которую везла с собой мама - он всё ещё не верил в то, что всё кончилось.
Обратно его не отправили, а заставили сидеть в какой-то маленькой комнатёнке с облупившимися стенами, покрытыми зелёной краской. Он сидел на длинной лавке и гадал, скоро ли мама его заберёт и какой скандал он ей устроит.
Сидеть пришлось долго - во всяком случае, Микки это время показалось вечностью. Он даже подумал, что в обществе Акселя и то было веселее.
В конце концов появилась фрау Офен, надела на него курточку и повела его по каким-то плохо освещённым коридорам, где ходили какие-то люди. А потом он увидел маму и мужчину из самолёта.
Микки вырвался и побежал к матери, разразившись счастливым рёвом.
Потом была какая-то небольшая возня, мама подписывала бумаги, а Микки всё плакал, уткнувшись носом в её бедро. В эти минуты он, наверное, любил маму Фри как никогда в жизни.
Когда они вышли, Микки повернулся к зданию ЦВИНПа и сказал: "Русские свиньи". Ему очень хотелось это сказать.
Мама тут же начала извиняться за него перед человеком из самолёта, и у Микки тут же прошёл приступ сыновних чувств. В машине мальчик сидел тихо и думал, как он накажет мать при первом же удобном случае.
Дальше случилось то, что мальчику не хотелось вспоминать ещё больше, чем даже своё пребывание в ЦВИНПе. Особенно постыдным было то, что мать применила к нему силу - едва ли не впервые в жизни. Ещё хуже было то, что у неё это получилось. Микки вспомнил, как мама зажимает ему нос, держа в другой руке таблетку снотворного, и покраснел от злости. Такое имел право только Жорж, а не Фри... Так или иначе, от таблетки он почти сразу заснул.
На следующее утро он долго не мог понять, где находится: это был не дом и не ЦВИНП. Во всяком случае, он лежал на мягкой постели, а не на койке, в пижамке. Мама вертелась перед зеркалом, пытаясь уложить волосы в причёску. Во рту она держала шпильки.
Мальчик вспомнил вчерашнее унижение и запустил в неё подушкой: пора было начинать скандал.
Мать обернулась.
- Микки, - промычала она, не вынимая изо рта шпилек, - сегодня постарайся вести себя очень хорошо.
Через три часа Микки, наспех собранный - он всё-таки устроил скандал с рёвом и с удовольствием написал в постель - сидел в салоне роскошной машины и держал в руках огромного игрушечного льва с золотистой гривой. Рот его был перепачкан шоколадом, карманы набиты конфетами в блестящих обёртках.
Мама делала вид, что недовольна, но на самом деле у неё горели глаза. Она прижимала к коленям корзинку, украшенную пышным бантом - ей торжественно вручили эту корзинку в одном из крохотных магазинчиков, в которые она успела зайти. В корзинке лежали какие-то коробочки. Глаза у Фри горели: покупка явно доставляла ей удовольствие.
- Какие всё-таки вежливые люди, - радостно щебетала она, - как тонко они разбираются в том, что нужно женщине моего типа...
- О да, - подхватил молодой человек, которого звали Андреем, - но это же Тверская, свободная торговая зона... и менее строгие нравы.
- Вот на что способна свобода, даже если освободить всего одну улицу! - провозгласила Франциска. - Я обязательно напишу очерк.
- Ну, это всё же разные вещи, - возразил Андрей. - Свобода, по моему убеждению - это отсутствие всякой власти, всякого принуждения и насилия.
Молодой человек был странный: Микки никак не мог понять, чего он хочет. С одной стороны, он был очень услужлив, что вроде бы указывало на слабость. С другой - за всей этой услужливостью чувствовалась сила и какие-то права. Микки вспомнил, как однажды он попытался украсть в магазине шоколадку, и продавщица, которая улыбалась и была очень любезна, вдруг стала совсем грубой, накричала на маму, а потом ещё пришли какие-то дяди и долго кричали. Мама потом говорила, что "дёшево отделалась", но шоколадку пришлось всё-таки отдать и поклясться, что он этого делать больше не будет. В этом Андрее было что-то от той продавщицы: чувствовалось, что он не так безопасен, каким кажется. Поэтому откровенно садиться ему на шею Микки всё-таки остерегался.
У него была какая-то смешная фамилия, вроде бы связанная с травой. Микки осторожно переспросил, а тот рассмеялся, и сказал, что на русском есть слово, похожее на Gräser, но обозначающее не растения, а почву. И нехорошо засмеялся.
- Вы слишком радикальны, мистер Грязнов, - продолжала любезничать мать. Микки знал, что она называет словом "мистер" только очень нравящихся ей людей.
- Ничуть, я всего лишь последователен. Свободу нельзя ограничивать ничем, тем более - одной улицей. Микки, - повернулся он к мальчику, осторожно притормаживая, - ты не хочешь горького шоколада? Здесь рядом есть чудная крохотная лавочка.
Микки замотал головой: он не любил ничего горького.
Андрей явно старался задобрить Микки: это он покупал ему конфеты, и он же уговорил маму купить ему льва. Потом он сам приобрёл для него в игрушечном магазине маленькое ружьё, почти как настоящее.
- Фрау Галле, после того, что пережил ваш сын, - сладко разливался молодой человек, - ему нужно отвлечься. В конце концов, - говорил он, когда мама Фри робко протестовала против его трат на мальчика, - я москвич и хочу как-то сгладить то ужасное впечатление, которое произвёл наш город на бедного ребёнка...
- Это очень, очень любезно с вашей стороны, - улыбалась фрау Галле.
- Вот, кстати, - Андрей подрулил к свободному участку на тротуаре с белой надписью, обозначающей цену за минуту стоянки - булочная Розанова. Очень известное место. Микки, ты хочешь свежих булочек?
Мучное Микки любил. Он согласно замычал и выпустил из рук льва.
На маму, наоборот, некстати напала материнская заботливость.
- Микки не очень хорошо себя чувствует, не будет ли ему вредно есть выпечку? - защебетала она.
- Ну, если вы так считаете, - начал было Андрей.
Микки заревел: вкусные булочки могли уплыть.
- Хорошо, хорошо, - торопливо сказала Франциска, понимая, что сын вполне способен опозорить её перед любезным юношей, - пусть будут булочки.
Резную дверь "Дойчской Булочной Розанова" украшала вывеска с двумя орлами: одноглавым и двуглавым. Микки посмотрел на уродливую птицу с двумя головами и засмеялся.
Внутри было очень красиво: высокий потолок с роскошной лепниной, цветные витражные стёкла, деревянные стойки, на которых были разложены в продуманном порядке пирожки, хлебцы, пирожные. Между ними неспешно ходили дорого одетые люди, рядом суетились магазинные работники с лубяными корзиночками и коробами.
Микки потянулся к обсыпанному изюмом и сахаром крендельку, от которого вкусно пахло корицей и ещё чем-то сладким.
- Положи, Микки, - испуганно сказала мама, глядя на скромно пристроенный рядом ценник, написанный каллиграфическим почерком от руки. - Это очень дорого.
- Ничуть, - решительно сказал Андрей и сделал неопределённый жест рукой.
Прямо из воздуха возник улыбающийся продавец, внушающий доверие всем своим видом.
Андрей сказал ему что-то по-русски. Продавец внимательно посмотрел на него и едва заметно кивнул.
- Дорогие друзья, - торжественно обратился он к Микки и Фри, - насколько я понимаю, вы у нас впервые?
- Мы впервые в Москве, - надменно сообщила фрау Галле. - Мы из Берлина.
Лицо продавца, и без того приветливое, озарилось какой-то солнечной улыбкой.