Власов купил билет у водителя, приятно удивившись его дешевизне: проезд стоил пять копеек. Он не помнил точно, во сколько пфеннигов обходился проезд в Берлине — там ему давненько не приходилось пользоваться общественным транспортом, да и принятые в Райхе магнитные карточки как-то не способствовали запоминанию считываемой суммы. В Софии проезд стоил, кажется, шестьдесят стотинок, то есть те же шестьдесят пфеннигов. В Пеште, насколько он помнил, — двести пятьдесят дореформенных форинтов, а потом — что-то около марки... В любом случае, московские цены были очень низкими.
Он уселся на одно из передних сидений, прикрыл глаза, чтобы не видеть дурацкого плаката с печеньем, и постарался сосредоточиться.
Итак, сказал он себе, ещё раз сверим часы. Труп Вебера был обнаружен второго февраля. Утром третьего Мюллер срочно вызывал Власова из отпуска и отправил в Москву. Уже на борту самолёта (а точнее, ещё в аэропорту) он оказывается втянут в поток незапланированных событий. Здесь, в Москве, сюрпризы тоже не заставили себя ждать — так что волей-неволей Фридрих сразу переключился в форсированный режим, да так из него и не вышел. Что по-своему удобно, но искажает восприятие местной специфики: начинаешь относиться к пространству как к шахматной доске, уделяя внимание в основном движению фигур. А это чревато попаданием в какую-нибудь яму или канаву.
В принципе, Власов знал Москву (как и Россию в целом) — по бумагам, оперативным сводкам, отчётам, картам, видеокассетам и тому подобному. Пока что книжное знание его не подводило. Но и ясного впечатления от российской столицы у Власова тоже пока не сложилось. Обращали на себя внимание две вещи: поразительно мерзкая погода, да ещё, пожалуй, то трудноопределимое, но безошибочное ощущение, которое охватывает человека, оказывающегося в по-настоящему большом городе.
Власов окончательно решил посвятить следующий день экскурсии. Надо обойти хотя бы центр города и заглянуть на какую-нибудь из окраин. Можно, кстати, воспользоваться Лемке в качестве чичероне...
— Sie müssen den Fahrschein entwerten! — пропел у него над ухом нежный женский голосок.
Фридрих мгновенно открыл глаза. Над ним предупредительно склонилась та самая девушка в дорогих очках. Только вместо конспекта у неё в руке был жетон контролёра.
С секундным опозданием Власов сообразил три вещи. Во-первых, девушка попросила его прокомпостировать билет — о чём он, по берлинской привычке, забыл. Во-вторых, она обратилась к нему на дойче. И, в-третьих, если бы она действовала строго по инструкции, она должна была бы потребовать его билет, и, убедившись в отсутствии компостерной метки, взять с него штраф.
— Entschuldigen Sie! — извинился он, и, приподнявшись, вставил билет между щёчек компостера. Аппаратик щёлкнул.
— Извините меня, — повторил Фридрих на русском.
— Вы говорите по-русски! — девушка улыбнулась, показав блестящие металлические скобки на верхних зубах. — Из наших, что ли? Я думала, вы берлинец.
— Просто у меня деловые связи с Россией, — пустился в объяснения Власов, — но всё больше на расстоянии. Язык знаю по семейным обстоятельствам. Здесь я впервые. Прилетел из Берлина только вчера.
— А, понятно, — в голосе девушки проскользнула самодовольная нотка, — а то я уж думала, что ошиблась... У вас вид такой. Берлинский. Ваших за версту видно.
Власов решил не уточнять, что такое «верста» — он смутно помнил, что это устаревшая русская мера длины, но никогда не знал, чему она равна в метрах, — зато поинтересовался, что именно навело её на такую мысль.
— Ну, как бы, — девушка задумалась, — трудно объяснить... Я вообще-то студентка, а контролёром подрабатываю, деньги нужны... Меня, кстати, Мартой зовут. Я фолька... ну, вы поняли.
Власов сообразил, что имеется в виду слово «фольксдойче», и с понимающим видом кивнул.