На «Аэропорту» вагон заполнился: во все двери влилась густая, как гороховый суп, толпа. Власова обдало запахом пота, немытых тел, дешёвой еды и перегара. О том, чтобы выйти, нечего было и думать. На «Берлинской» народу прибавилось вдвое, причём добавилось много людей с ручной кладью — видимо, эти пришли с вокзала. Власову пришлось отпустить поручень и как следует упереться в стену, чтобы толпа его не раздавила.
Каждый раз при закрытии дверей голос рычал: «следующая Врррр... левская». Видимо, объявление делал автомат, который заклинило. Фридрих попытался сообразить, какая станция имеется в виду, и после недолгих размышлений понял, что рычание заглушает слово «ангел».
— Может, сойдем на Пересадочной? — прокричал Лемке, при этом пыхтя как паровоз: ему приходилось туго.
— Это что за станция? — удивился Фридрих. Насколько он помнил, следующей после «Берлинской» шла «Театральная».
— Просто труба! Переход! На Таганско-Пресненскую линию! — кричал Лемке, пробивая голосом шум поезда и гудение толпы.
Власов кивнул, пытаясь вспомнить, о чём идёт речь. В голове вертелись смутные воспоминания о каком-то московском скандале, вроде бы связанным с планами строительства новой станции, но ничего определённого он так и не припомнил. Похоже, с этой темой он не пересекался.
Лемке протиснулся вперёд, ввинчиваясь между плотно сжатыми телами. Фридрих последовал за ним, доверяя его опыту: похоже, маленький оперативник бывал под землёй чаще, чем можно было бы предположить.
Выбраться из вагона оказалось на удивление легко: они попали в выходящий поток, который сам вынес их на платформу и потащил куда-то дальше. Лемке с готовностью последовал было по этому пути, но Фридрих его удержал — ему хотелось осмотреться.
На первый взгляд, посадочная платформа выглядела на редкость уродливо. Это было большое помещение с голыми бетонными стенами и заасфальтированным полом. Своды поддерживали толстые железные колонны. Освещалось всё это мощными лампами дневного света, свисающими, как сосиски, с провешенного на потолке кабеля толщиной с руку. Никаких скамеек и прочих излишеств не было. Всё вместе смотрелось как свежевыстроенный заводской цех, в который ещё не завезли оборудование. Хотя, подумал Власов, такие цеха сейчас можно увидеть только в кино про пятидесятые годы.
Даже после того, как основная масса народа схлынула, на станции осталось достаточно людей, чтобы было тесно. Власов отошёл к одиноко стоящей железной колонне в центре зала, чтобы немного отдохнуть от тесноты: там никого не было, кроме старухи с сумкой, наполненной всё теми же консервными банками. Фридрих, присмотревшись, обнаружил на одной из них остатки сорванной этикетки. На ней можно было различить часть собачьей морды и слово «Pedigr...». Власову вспомнился таксист, который вёз его из аэропорта, и его рассказы о вкусных дешёвых консервах.
— Вот она, «Пересадочная», — заговорил Лемке. — То есть это неофициальное название. Вообще-то это недостроенная «Тверская». На новых схемах так и обозначена, да толку-то...
«Почему же ее открыли?» — хотел спросить Власов, но сообразил, что уместнее будет другой вопрос: — Почему ее не достроили?
— Деньги разворовали, — охотно пояснил Лемке. — Причем грамотно так, что и концов не найдешь. Каких-то стрелочников посадили, конечно, да что с них возьмешь... И вот теперь городские власти уже который год бодаются с центральными по поводу того, кто должен покрыть недостачу. Там еще какие-то юридические закавыки, связанные с тем, что это Тверская, особая экономическая зона... в законе прямо не прописано, что он распространяется и на подземные территории, но не прописано и обратное... А тут пока открыли времянку без отделки и выходов на поверхность, потому как очень уж переход нужен. Ну, как говорят сами русские, нет ничего более постоянного, чем нечто временное.
— Вот же бардак, — возмущенно пробормотал Фридрих. Разумеется, дома, в Дойчлянде, подобное было немыслимо. Все же он с интересом оглядывался по сторонам — доселе ему не доводилось бывать на недостроенных станциях метро. Он даже сделал несколько шагов, направляясь в сторону тупикового
конца платформы — там, очевидно, по плану должен был располагаться выход в город, но ныне виднелась лишь неглубокая ниша, символически перегороженная одиноким железным турникетом. Свет в том конце горел совсем тускло. Лемке преданно семенил следом.