Фридрих также знал, что сеть дилеров-дуфанов, работающих в московской подземке, оказалась особенно живучей. Созданная всё теми же китайцами, она очень быстро зажила самостоятельной жизнью. От «китайского» периода остался особый наркодилерский жаргон, напичканный искажёнными китайскими словами и выражениями.
При этом мелкие дуфаны, стоящие на отлове клиентуры, не имели при себе ни грамма «лекарств» — и, более того, сами не знали, где и у кого они есть. В их обязанности входил отлов потенциального покупателя и его ориентация в том направлении, где он мог бы обрести желаемое. Дальше в дело вступала сложная система «ведения» клиента с передачей его из рук в руки по цепочке. Покупка — или просто банальное ограбление, если клиент оказывался достаточно глуп, — ждали только в конце пути.
Фридриха не интересовали наркотики как таковые. Но его очень интересовало, насколько просто — или насколько сложно — приобрести в Москве штрик. Поэтому он решил рискнуть и принять предложение мелкой крысы, принявшей его за новичка в поисках дилера. Впрочем, это-то как раз было понятно: вид прилично одетого человека, явно не привычного к подземке и чего-то ищущего в глухом конце станции, не имеющей выхода на поверхность, наводил на вполне определённые мысли. Однако насчёт своего шанса дойти до реальных продавцов — или хотя бы до людей, с которыми имеет смысл разговаривать — Фридрих не обольщался. Насколько он помнил общую схему, клиент сдавался с рук на руки несколько раз. На каждом этапе его «смотрели». До продавцов доходили либо явные наркоманы, либо люди со специальными рекомендациями. Ни того, ни другого у Власова не было. Однако у него были кое-какие профессиональные знания, которые могли сыграть свою роль.
Власов перебирал в памяти всё, что он знал о российской наркомафии из текущих материалов, стоя на посадочной платформе станции «Пушкинская», на которую только что перешел. Эта была достроена, но мало чем отличалась от только что покинутой — тот же бетон вокруг, тот же асфальт под ногами, те же железные колонны. Разве что с нормальными плафонами без свисающих проводов, да еще между колоннами висело красно-белое полотнище с надписью, выполненной стилизованной славянской вязью: «Масленичные Гуляния! Весеннее Веселье!». Веселья размалёванная тряпка явно не добавляла.
Подошёл поезд, защёлкала ограда. Власову и Лемке не повезло: та секция, перед которой они стояли, почему-то не открылась. Людям с другой стороны попали в ещё худшее положение — они не могли выйти. Какой-то парень ловко перемахнул через ограду, чуть не сбив с ног Лемке. Остальные заторопились к другой двери.
Лемке, чертыхнувшись, показал на какой-то пластмассовый мусор, аккуратно забитый в узенький паз, в котором вращалась штанга. Это было явно дело рук человеческих.
Следующий поезд был под завязку заполнен солдатами-новобранцами. Высокие, ладные, в хорошо пригнанных зелёных гимнастёрках, они заполнили платформу, оттеснив обывателей к другому краю. Когда же испорченная секция барьера снова не открылась и часть солдат осталась в вагоне, к ней подскочили четверо крепких ребят, ведомых сержантом в фельдграу. Они дружно взялись за заевшие створки и рванули на себя. Запертые с другой стороны тоже навалились, и воротца со скрежетом разъехались. Сержант осмотрел штанги, и, видимо, заметил засунутый в щель мусор. Он отдал какие-то распоряжения, и тут же один солдат вытащил нож, присел и принялся выковыривать застречку, а сержант стал названивать куда-то по целленхёреру — надо думать, дежурному по станции.
Нехитрое зрелище восстановленного порядка Власова искренне порадовало. Смотреть на солдат было приятно. Эти парни принадлежали к простому, ясному, правильному миру, частью которого он и сам был когда-то — миру военной службы. Широкое славянское лицо сержанта напомнило ему кадры старой хроники: солдаты РОА вешают пойманного комиссара, ловкие солдатские руки ладят петлю и затягивают её вокруг мешка, надетого на голову коммуняки, и весёлый сержант ловким ударом сапога выбивает из-под казнимого деревянный кругляк... Фридрих усилием воли вернул себя к непривлекательной реальности, в которой всё было куда сложнее и неоднозначнее. Тем не менее, он вошёл в вагон, бодро насвистывая марш Русской Освободительной Армии: