Эдем первым опустился на подушку, лёг, положил голову. Я повторил за ним.
— Расслабься, — сказал он тихо. — Не ищи. К тебе подойдёт твоя бабочка сама.
Я попробовал. Сделал вдох, медленно выдохнул. И они окружили нас — стая мягких теней и шуршащих крыльев. Я почувствовал лёгкое дрожание воздуха. К Эдему подлетела крупная бабочка и аккуратно присела на его нос.
— Ко мне летит синяя… бабочка. Смотри. — Я поднял глаза. — Эдем, её трогать нельзя?
Он повернул голову в мою сторону слегка:
— Что за слова? «Ба-бо-чка»… «синяя»… Мы таких не знаем.
Но нет, трогать нельзя. Он усмехнулся едва заметно. И в этот момент бабочка мягко опустилась мне на нос.
Мир исчез. Остался только звук. Песня. Тонкая. Чистая. Нежная. Женский голос — до боли знакомый.
До сжатых кулаков. До комка в горле. Через две секунды я уже не видел ничего: глаза залило солёное. Слёзы текли бесконтрольно, будто кто-то открыл кран внутри меня. Это была колыбельная моей мамы. Та самая. Которую я давно не слышал.
— Ма-ма… — вырвалось у меня вслух, будто я забыл, где нахожусь и кто передо мной.
Эдем мгновенно прервал свой сеанс. Он рывком подался ко мне и начал трогать беспорядочно, торопливо — по плечам, груди, шее… наконец остановился на лице. Он замер, почувствовав влагу, и медленно убрал пальцы, блестящие от моих слёз.
— Что это?.. — спросил он почти шёпотом.
— Это… слёзы, — я выдохнул. — Вам это не понять.
Эдем заразился моим настроением и тяжёлым вздохом произнёс.
— Мьюгель… Нам пора вернуться к вождю.
Глава 8 Приговор
Мы вошли в хижину. Толпа сидела, молча ожидая нас. Сердце стучало сильнее. В центре, на возвышении, сидел вождь. Мы уселись напротив.
Эдем повернулся к нему:
— Вождь, — сказал тихо и ровно. — Новичок утверждает, что вы обманываете нас. Что еда и вода нам доступны без вашего участия.
Вождь внезапно напрягся. Гнев проступил на его лице.
— Ты… пришёл к нам уродливым, но мы приняли тебя! Дали пищу, тёплую постель… а это твоя благодарность?!
Толпа загудела. Шёпоты, шорохи, возмущённые взгляды. Люди начали шевелиться, раздражённо передвигаться. Мой рот пересох. Я в ступоре.
Я владел истиной. Знал, что прав. Но даже понимая это, я чувствовал стыд и тяжесть на сердце. Молчал. Настоящая вина осела в груди.
— За этот подлый и гнусный поступок, — прогремел вождь, — я приговариваю тебя к наказанию. Заприте его в комнате на три дня. Пусть духи очистят твои грязные мысли.
— Мне, конечно, стыдно за свой поступок… — пробормотал я, — но жить в клетке не собираюсь.
Я резко поднялся и рванул к выходу из хижины. Сердце колотилось, будто сейчас выскочит наружу. Я бежал к своей комнате, где ещё лежала юбка Габриеллы, а вместе с ней — карточка. Собрался с мыслями, схватил её и на полном ходу открыл дверь.
И тут…
Толпа. Огромная, сгустившаяся прямо у выхода. Один человек схватил меня за ногу, второй — за руку. Я пытался вырваться, но хватка была железной. Паника накрыла с головой. Меня повалили на пол, толкнули внутрь… и тьма.
Комната закрылась. Полная, непроглядная тьма. Ни света, ни воздуха. Три дня на раздумья.
Глава 9 Аврора
---
Все три дня я сидел в темноте. Голодал, смотрел в чёрную пустоту и только по узкой щели, когда приносили воду, видел полоску света. Я думал не о том, как вести себя «лучше». Нет, думал только о побеге.
На третий день меня наконец выводят наружу. Красиво звучит — «выпускают на волю». Только воля эта оказалась другой клеткой: меня передали в рабство одному влиятельному человеку. Поздравляю, Мьюгель, теперь ты гражданин этого этажа.
Владелец оказался отцом Эдема. У него было три дочери. Старшая и средняя уже замужем, а младшую… никто особо не ценили.
Её звали Аврора.
При первой же нашей встрече, после моего выхода из темницы я стал думать: получу я её в жёны, я безропотно останусь на этом этаже до конца своих дней.
Её лицо было точёным, почти неправильным — слишком тонкие черты для местных стандартов. Глаза у неё были, но закрытые, словно кто-то когда-то приказал ей не смотреть на этот мир. Здесь, на седьмом этаже, у многих век не было вообще, или они были красными, вдавленными — у неё же всё казалось живым. Будто веки могут подняться в любое мгновение.
И ещё — ресницы. Длинные, густые. Здесь это считалось уродством. Ненужной роскошью.
А её голос… глубокий, тёплый, живой — он слишком выделялся на фоне стерильной тишины здешних женщин. Потому-то и жениха у неё не было. Она не подходила под идеал женской красоты для слепого.