Глава 10 Сea la vie
"7-й этаж» переходил на ночной режим в 17:00: выключают свет — и тьма падает мгновенно, как крышка. В этой темноте я как маньяк, стал за ней наблюдать. Не со злом — скорее с голодом. Искал любой повод оказать услугу, любое оправдание приблизиться.
Она тоже тянулась ко мне, тихо, почти незаметно. На праздничном собрании после 19:00 мы сидели рядом при слабом дрожащем свете и слушали музыку, что нам пели бабочки. Я коснулся её пальцев. Она ответила тем же — осторожно, проверяя, не исчезну ли я, если прикоснётся сильнее.
Однажды, когда ужинали в темноте, её рука нашла мою. Наши пальцы встретились, и лампа вспыхнула ярче. На её лице мелькнула теплая, тихая нежность — то, что она всегда скрывала.
Я стал искать с ней разговоров — и добился этого.
Однажды, когда дома не было никого, я застал её одну. Она сидела и пряла. В тёплом свете лампы, одетая в белое, она казалась частью этого света — тихой, спокойной, а её запах – будто созданной из мягкой клубники и чистого воздуха.
Я подошёл, сел у её ног и сказал:
— Я люблю тебя, Аврора. Ты очень красивая.
Голос у меня был такой, каким говорят только один раз в жизни — голос влюблённого, нежный, осторожный, почти благоговейный.
— Я… — она невинно запнулась и не смогла ответить ясно: она до этого момента, не знала мужского поклонения. Но по тому, как дрогнули её губы, было понятно — мои слова ей приятны.
Я постепенно и робко начал говорить с ней о зрении. Для Авроры это был почти миф. Она слушала мои описания бабочек, тюльпанов, алых роз и своей собственной красоты, чуть виновато, словно слушание — маленькое преступление.
— Аврора, — сказал я, — вот представь… когда смотришь, всё будто дышит. Цветы, небо, даже лица людей.
— Ты говоришь так, будто это правда, — тихо ответила она.
— Так и есть. Ты просто никогда не видела.
— Может быть… — она улыбнулась. — Но трудно поверить в то, чего невозможно представить.
— Тогда позволь объяснять, — сказал я. — Пока не начнёшь верить.
Она покачала головой, смущённо улыбаясь:
— Ты так красиво говоришь… наверное, поэтому хочется слушать. Но всё равно понимаю только наполовину.
— А как это… видеть? — спросила она почти шёпотом.
— Это как будто мир прикасается к тебе первым. Тепло, свет, цвета… и ты узнаёшь, что живое и любимое.
— Любимое… — повторила она.
Я осторожно провёл пальцами по её кисти. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— А я? — спросила она тихо. — Какая я?
— Лунная, — сказал я. — Нежная. Белая. Тёплая. Ты красивая, хоть и не веришь.
Её дыхание сбилось, и она чуть подалась ко мне, как будто тянулась к смыслу моих слов.
Наш разговор подслушала старшая сестра Авроры, а потом всё рассказала отцу. Мысль о женитьбе вызвала протест. Не потому что Аврору ценили — а потому что я был особым существом, «кретином».
Сёстры твердили, что Аврора позорит семью. Отец тяжело покачал головой. Молодёжь вспыхнула ещё сильнее: сама идея «порчи расы» их злила. Один парень даже ударил меня.
Я не остался в долгу. Тогда впервые за долгие дни почувствовал, что зрение в сумерках — моё преимущество. Размазал его личико, и больше никто не осмеливался поднимать руку на меня.
Старый отец хранил в сердце особую нежность к младшей дочери. И каждый раз, когда она тихо утыкалась лицом в его плечо, его душа будто трескалась по швам.
— Пойми, родная… — сказал он глухо, стараясь быть мягким, хотя голос дрожал. — Он же идиот. Он бредит наяву. Он ничего не умеет толком.
— Знаю… — всхлипывала Аврора, не поднимая головы. — Но он лучше, чем был. Он меняется. Он становится всё лучше. И он силён, отец… и добр. Добрей всех людей в мире. И… он меня любит. — Она вздохнула, будто признавалась в преступлении. — И я… я тоже люблю его.
Старый отец был в отчаянии. Дочь — безутешна, сердце её разбито, а к этому добавлялась ещё одна боль: в свои двадцать два она всё ещё была одинока. И мысль, что она нашла любовь именно там, где не должна была её искать, — только усиливала его горе.
Глава 11 Диагноз
И вот однажды он пошёл и сел в тёмном, безоконном зале совета, рядом с другими старейшинами. Сидел, слушал, и вовремя вставил:
— Он стал лучше, чем был. Может случиться, что однажды он будет так же разумен, как мы.
Прошло немного времени, и одного из премудрых старейшин — учёного, врачевателя, философа — осенила мысль. Ум у него был изобретательный, и мысль эта показалась ему особенно соблазнительной: излечить меня от моих странностей.