Я покосился на потенциальных палачей, они сидели спокойно и неподвижно, ожидая команды. Это была расслабленность хищников перед прыжком. Надеюсь, моя смерть будет без муки. Профессионалы должны не больно зарезать. Возможно, Ида уговорит своего зловещего дядю сохранить мою жизнь. Впрочем, вопросы жизни и смерти решаются на небесах и не должны зависеть от череды нелепых случайностей. С другой стороны, все происшедшее со мной в последнее время могло быть не случайным, а закономерным, имеющим только одну цель — заманить меня в логово Омара, чтобы исполнить вынесенный на небесах приговор. Зачем такие сложности? Достаточно закупорить один сосудик. Однако не мне судить о деятельности небесной канцелярии. Должно же быть какое-то разнообразие.
Ожидание становилось мучительным. Вспомнился лес, где я превратился в волка. Но тогда метаморфоза произошла непроизвольно, независимо от моего желания, словно во сне. А разве это не был сон? Неужели я хоть на миг допускаю, что действительно превратился в вурдалака? Хорошенькое дело. А в принципе было бы здорово обернуться волком, загрызть ассирийцев, загнать Омара под кровать, затем, не меняя облика, изнасиловать Иду и убежать в горы.
— Много в наших горах развелось нечисти в последнее время, — грустно сказал Камаз, словно прочитав мои мысли. — Вчера, например, я убил лесного человека.
— А шкура где? — недоверчиво спросил Белаз.
— Как можно с человека снять шкуру?
— Так он же лесной! Ты же сам говорил, что его тело покрыто густой щетиной, а на груди острый топорообразный выступ.
— Это верно, — вздохнул Камаз, — зато у него глаза и нос, как у людей. А хитрый какой! Я его три дня выслеживал. Он, наверное, думал, что на меня охотился, а на самом деле — я на него.
— Никогда не знаешь, кто на кого охотится, — философски заметил Белаз.
— Как же ты его выследил? — спросил я, чтобы поддержать беседу.
— Когда я понял, что он на меня охотится, — начал рассказывать Камаз, — то решил устроить ловушку. Поставил ночью палатку на поляне, положил в спальный мешок бревно, а сам выполз и залег в кустах.
— Зачем бревно вместо себя положил? — недовольно спросил Белаз.
— Подстава была нужна. Я же говорю, что он очень хитрый.
— Если он такой хитрый, почему на деревяшку набросился?
— Может быть, ты не веришь? — спросил Камаз очень спокойно, даже радостно, однако в его голосе отчетливо звучала угроза.
— Верю каждому зверю, а тебе, ежу, — погожу, — мрачно пробормотал Белаз себе под нос русскую пословицу.
— Только он на бревно набросился, я его из «узи» расстрелял, пуль двадцать всадил. Ты же сам утром место осматривал.
— Я тело не видел, только изрешеченную палатку, разорванный спальник и гильзы.
— А кровь ты видел, а примятую траву, а щетину? Говорю тебе, духи его утащили. Не мог он сам уйти, я в него всю обойму всадил.
— Может быть, и утащили, — примирительно сказал Белаз, — мне то что? Вот только не пойму, зачем ему выступ на груди?
— А зачем носорогу рог? Такая у него эволюция.
— Рогом бодаются.
— Так выступ же, бля, как топор острый, порезаться можно. Так сказать, для смертельного объятия. Сам пробовал пальцем, когда он мертвый лежал.
— Очень сложная эволюция, — засомневался Белаз.
— Не веришь, — задумчиво произнес Камаз, угрожающе направившись к собеседнику. Они яростно закричали друг на друга, вероятно, на ассирийском языке, издавая хриплые, гортанные и лающие звуки.
Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы унести ноги из опасного заповедника древности и бесшумно направился к выходу. Мне даже не пришлось врать, что нужно в туалет, поскольку близнецы были полностью поглощены выяснением отношений. Однако меня ожидало жестокое разочарование. В дверях стояло странное женоподобное существо, одетое в длинные белоснежные одежды. Я с трудом узнал Омара, который нацепил на лысую голову белокурый парик, сильно напудрил лицо, подвел глаза тушью и накрасил губы.
«Хозяин-то, педераст», — подумал я.
Омар поднес ладошку ко рту и легко подул. Мне показалось, что он хочет послать воздушный поцелуй. Однако к лицу рванулась мощная струя пламени. Я в ужасе отшатнулся. Когда я открыл глаза, то увидел, что Омар принял прежний вид: исчезли парик и грим с лица, зато осталось длинное белое одеяние, прошитое полосами из золотых ниток. Теперь он действительно был похож на шумерского жреца.