— Хотите меня сжечь? — угрюмо спросил я.
— Неплохая мысль, — ответил Омар. — Согласно китайскому преданию, даосские святые могли подниматься на небо, бросаясь в костер. Вы можете представить небесные врата в виде пылающего костра?
— Представить я могу, но если честно, то это больше напоминает ад.
— Вы находитесь в плену у стереотипов, — доброжелательно сказал Омар, и я подумал, что опасность уже миновала. — Однако я не буду вас за это сжигать по той простой причине, что вы уже сожжены, поэтому находитесь на том свете.
— В таком случае, спасибо за хорошую новость. Впрочем, я не замечаю большой разницы между тем и этим светом.
— Вы не должны ничего замечать, ибо везде одинаково скучно. В загробном мире умершие становятся молодыми, обитают в обычных жилищах, занимаются привычным делом, заключают браки, рожают детей.
— Что-то я не чувствую себя молодым, — неуверенно пробормотал я.
— Не горюй, парень, — надрывным голосом сказал Камаз, ударив меня по плечу. — Найдем тебе бабу с сиськами ниже волосатых колен. Эх, заживешь! А там и детишки пойдут.
— Это и есть бессмертие души? — удрученно спросил я.
— Во-первых, духи не бессмертны. По окончании своего срока они умирают полностью, попадая в некое несопряженное с нашим миром пространство, либо возрождаются на земле. Во-вторых, ваша душа и вы — это совершенно разные понятия.
— Надеюсь, что связь между ними еще существует.
— Не буду отрицать наличие некоторой временной связи. Однако заметьте, что жизнь человека — это всего лишь один день души. Ваша жизнь может быть счастливой или трагической, но для души это не столь существенно, ибо впереди еще много дней.
— Вы действительно полагаете, что я нахожусь на том свете?
— Вот на этот вопрос я не могу ответить определенно, ибо нет никакой возможности сказать точно, в каком мире мы живем. Кто знает, может быть, вы родились в аду и прожили в нем всю жизнь. Все дело в том, что относительно противоположного космоса мы являемся тенями для тех, кого полагаем умершими.
— Вы интересно излагаете: они и мы полагаем друг друга умершими, а на самом деле — все живы.
— Совершенно верно, нельзя умереть в мире, который весь — жизнь. Загробное существование — это всего лишь продолжение земной жизни с той лишь разницей, что все принимает противоположное значение. Живые, если им доведется при помощи божества попасть в потусторонний мир, невидимы для его обитателей, также как мертвые для живых.
— И все же, не можете ли вы сжечь меня обратно?
— Это довольно сложно. Феникс, сжигая себя, воскресает не в этом, а в противоположном мире. Легендарная птица должна использовать для обратного перевоплощения воду — огонь противостоящей системы.
— Так облейте меня водой.
— Это из другой области. Я идейный язычник, а не специалист по христианским догматам.
— Что же делать? — расстроился я.
— Не горюйте, мой друг, — сказал Омар, обняв меня за плечи. — Есть одно старинное средство, которое поможет вам выбраться отсюда. Однако я не могу гарантировать, что вы вернетесь домой. Скорее всего, вы попадете в еще более мерзкую реальность.
Он повел меня в глубь веранды, где на огромном ковре стояли три маленькие низкие лежанки, а между ними столик из красного дерева, на котором были сервированы всевозможные фрукты и сладости. Камаз наливал вино из потемневшего от времени кувшина в серебряные кубки. Белаз начал колдовать над большой причудливой трубкой в виде человеческой головы, похожей на Мефистофеля.
— Анаша, собранная с голых баб, — объяснил ассириец, прижигая трубку огнем. — Пока все собрал, два раза кончил.
— Прошу садиться, вернее, ложиться, — предложил Омар.
Я прилег и отпил из тяжелого кубка терпкое ароматное вино, затем представил, как юные девушки бегут через буйные заросли конопли. Их тела постепенно покрываются драгоценной пыльцой, которая, смешавшись с потом, обретает некоторую вязкость. А эта скотина Камаз соскребает анашу с обнаженного тела. Я начал возбуждаться, представив, как он скребет ножом девичью ножку. Ассириец тем временем раздул трубку, и голова вспыхнула красными рубиновыми глазами, что придало ей чрезвычайно враждебное выражение. Это, пожалуй, не Мефистофель, а более древний демон. Я невольно отпрянул, когда мне протянули трубку.
— Неужели ты не выкуришь с нами трубку мира? — ехидно спросил Камаз.