«Депутатская блядь», — подумал я.
— А не он ли отрезал голову нашему полковнику? — неожиданно спросила она и посмотрела на меня с такой ненавистью, что я сразу понял, что она поняла, что я понял, что она блядь.
— Руки у него коротки, чтобы дотянуться до нашего полковника, — сказал председатель после короткого, но угрожающего молчания.
— А может, он американский шпион? — высказала предположение женщина.
— Сейчас, накануне торжеств, можно ожидать любой провокации, — мрачно сказал центровой, глядя мне в глаза, чтобы отыскать испуг.
— Можно позвонить? — робко спросил я, но мой вопрос игнорировали все, кроме туберкулезника, который тайком делал успокаивающие жесты.
— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросил председатель с таким явным интересом, что я сразу догадался о невозможности оправдания.
«Убью сволочей, — тяжело шевельнулось в моей голове, — перестреляю как собак».
Восприятие мира сузилось до величины стола, покрытого красной материей. В таких условиях невозможно промахнуться, моя рука медленно потянулось за пистолетом. Однако прежде чем я успел сжать рукоятку оружия, дверь отворилась со страшным грохотом, и в комнате возник Тимур.
— Все время нужно тебя искать, — брезгливо произнес он, не обращая внимания на заседавших колхозников. — Мало того, что ты на похоронах полковника не был, так ты еще и на поминки опоздать хочешь.
Поминки полковника
В комнате было многолюдно и шумно. Однако шум был сдержанный, вызванный необходимым перемещением столовых приборов. Гости сидели с напряженными суровыми лицами, еще не забыв о скорбной причине застолья, заглатывая водку как бы по нужде и закусывая с явной неохотой. Во главе стола сидела молодая вдова. Первоначальная бледность ее красивого лица сменилась редким пятнистым румянцем — следствием выпитой водки и натуги нервов. В огромных, распахнутых, словно от ужаса человеческого существования, серых глазах, подернутых поволокой горя и усталости, начали проявляться проблески интереса к жизни. Среди гостей было много военных, чьи вырезанные из камня лица раздражали несгибаемой доблестью и презрением к мысли. Впрочем, большинство было в штатской одежде. Нам налили на три четверти в большие граненые стаканы. Редким, но симпатичным женщинам налили на треть. Видимо, таким был суровый обычай. Ноздри затрепетали, вобрав густой запах самогона.
— Помянем покойного, — сказал седоволосый крепыш в дорогом коричневом костюме.
Все присутствующие поднялись с места с такой неотвратимой решительностью, что я вздрогнул всем телом от полной несостоятельности пить самогон стаканами, ощутив себя изгоем в большой и дружной народной семье. С большим трудом, замирая от ужаса неминуемой расплаты, я проглотил полстакана и робко огляделся. Все дружно выпили и с чувством выполненного долга стучали по столу пустыми стаканами.
Собрав все мужество, я выдохнул воздух и вылил проклятую жидкость в освободившееся пространство. Горло судорожно сжалось, отказываясь пропустить в утробу чужеродный напиток. Я закашлялся, давясь и страдая от стыда и недостатка воздуха. Тимур налил мне воды, и я сел, ощущая осуждающие взгляды могучих военных людей.
— Ты закусывай, а то закосеешь, — посоветовал друг, и я положил в тарелку две вареные картошки.
Самогон предательски быстро обволок дешевым теплом стенки пустого и сгорбленного желудка, который гордо выпрямился, как сытый удав, и отказался принимать пищу. Можно было подумать, что он (удав) час назад проглотил пушистого кролика.
— Кого похоронили? — шепнул я в заросшее рыжеватыми волосами тимуровское ухо.
— Полковника, — ответил он после недоуменного разглядывания моих, вероятно, уже пьяных глаз.
— Слушай, а она знает, — начал я, вспомнив безголовое тело с презервативом, но осекся на полуслове, остановленный свирепым взглядом Тимура.