— Большинство людей не понимают, что они в тюрьме.
— А те, что понимают, — не хотят освобождаться. Для них тюрьма как дом родной.
— Еще бы, освободиться — все равно, что умереть. Может быть, даже страшнее.
— Мы так никогда не договоримся, — вскричал мой сосед, вклинившись в бойкую перекличку мнений. — Давайте обсуждать только тех, кто осознает, что находится в тюрьме, и хочет выйти на свободу.
— Это очень трудно, — сказал бородач на дальнем конце стола после некоторой паузы, — поскольку он сам себя сторожит, то знает заранее план побега.
— От себя не убежишь.
— Как можно быть заключенным и охранником одновременно?
— Легко.
— Выше головы не прыгнешь.
— А если сделать сальто-мортале?
— Еще лучше — повесить за ноги.
— Тюрьмой являются его привычки и привязанности.
— Это все равно, что выпрыгнуть из кожи.
— Хуже.
— Стойте! — снова вскрикнул мой сосед, оглушительно стукнув тяжелой кружкой по столу. — Гурджиев писал, что для этой цели нужен учитель, который уже сбежал из тюрьмы, поэтому знает, какие уловки и инструменты нужны для побега.
— Если человек сбежал из тюрьмы, то он никогда не вернется, — грустно сказал веселый бородач.
— Он уже не человек. Зачем ему возвращаться?
— Какие могут быть советы, если у каждого своя тюрьма?
— Что хорошо для одного — смерть для другого.
— Это секс может быть групповым, а спасение — индивидуально.
— Кстати, я хотел спросить, читали ли вы в последнем номере «Богоборца» статьи об Евангелие? — спросил бородач, затеявший разговор о журнале.
— Давненько я не читал статей в поддержку христианства, — сказал мой сосед после длительного молчания.
— Вы что, серьезно считаете, что эти статьи написаны в поддержку?
— Разве христианство нужно поддерживать? Это оно поддерживает людей!
— Разумеется, эти статьи написаны в поддержку христианства, — громко сказал сосед. — Поскольку Евангелие просто абсурдно с точки зрения образованного человека. Святые авторы не имели ни малейшего представления об истории, географии и религиозных обычаях Иудеи.
— Кому это теперь нужно?
— Любое заблуждение, просуществовав тысячу лет, становится истиной!
— Верую, ибо абсурдно.
— Не скажите. Времена изменились, и люди стали недоверчивыми.
— Вот я и говорю, что статья написана в поддержку христианства, — твердо произнес сосед. — Смотрите, что получается. Если евангелические события происходили в другом мире, то проверить ничего нельзя. Более того, в двух противоположных мирах. Это вообще снимает все противоречия.
— На мой взгляд, это просто ловкие парадоксы, написанные с целью оправдать безграмотность и некомпетентность авторов, — раздался голос с другого края стола.
— Вы имеете в виду авторов статьи?
— Нет, святых авторов.
— По-моему, это клевета на христианство, — задумчиво произнес рыжебородый мужчина, опустошив очередную кружку. — Иначе не напечатали бы в «Богоборце».
— Не скажите, в наши времена все печатают.
— Не будьте наивными, — сказал седоволосый юноша, — во все времена печатают то, что нужно, а не то, что можно.
— Вот именно, кому это нужно? — медленно спросил рыжебородый. — Такая позиция разрушает все нравственные устои. Если нет разницы между добром и злом, между небом и преисподней, то все позволено. Так можно оправдать любое преступление.
— Вы ничего не поняли! — воскликнул мой сосед. — Разница есть, но добро и зло относительно, все дело в точке зрения. Самое интересное, что в конечные времена все противоположности переходят друг в друга, поэтому зло становится добром, а добро злом.
— По большому счету, только конечные времена имеют значение.
— Евангелие — это самая подробная инструкция, как себя вести в конечные времена.
— Почему же все понимают в противоположном смысле?
— Инструкции, так сказать, военного времени в мирный период действуют с точностью наоборот.
— Главное вовремя соскочить с тонущего корабля.
— Если первые христиане отделились от иудейства, то что нам теперь обрезать крайнюю плоть и завести пейсы?
— Один киевский поэт, истовый православный, ползавший на коленях перед иконами, пытаясь замолить грехи, — сказал сиплый голос с другого края стола, — неожиданно заговорил о желании перейти в иудаизм: «Я хотел поцеловать крест, а он сам расстегнулся и упал на пол. А потом я целый час не мог застегнуть цепочку — какая-то сила удерживала».
— Это бес его искушал или застежка сломалась.