Режим дня и постоянные физические нагрузки сделали меня необычайно сильным, несмотря на скудное питание. Еда была крайне однообразной и невкусной. Тем не менее, солдаты стройбата часто просили у нас хлеб. Навещавшие меня родители привозили огромные сумки с едой. Это было какое-то безумие. Страшно подумать, сколько я мог съесть за один раз. Сразу тянуло на сон, было тяжело ходить, но еще тяжелее было остановиться. Впрочем, многим солдатам приходилось делать промывание желудка после визита родителей.
Зимой снова начались учения. На этот раз в белорусских лесах. Это было незабываемое зрелище: сплошной поток военной техники, растянувшийся на многие километры. Особенно впечатляющей картина выглядела ночью, когда вся округа была усеяна огнями. Только за время переезда армии в район учений погибло 12 человек. Девять солдат угорело, поскольку включили калорифер во время движения, чтобы согреться, а трое разбилось. Молодые неопытные шоферы не выдерживали сложное многочасовое движение в колонне. Я своими глазами видел лежащие на обочине разбитые всмятку машины.
Учения вяло протекали в условиях теплой сырой зимы. Мы спали прямо на полу в прицепе. Мест для всех не хватало. Впрочем, мы постоянно несли караульную службу, охраняя военные объекты от условного противника. Пронесся слух, что высадился враждебный десант и где-то порубал кабеля. Испуганные солдаты стали требовать двойных караулов. В соседней части произошла паника. Кому-то показалось, что произошло нападение десанта. Советские воины мгновенно спрятались внутри прицепов с техникой и закрылись на ключ. Причем опоздавших товарищей не пускали. А ведь им ничего не грозило. В крайнем случае, могли несколько раз получить по шее. Остается только догадываться, каким мог быть эффект, если бы кто-то бросил гранату. Воевать с такими солдатами было решительно невозможно. Тем не менее, весь мир умирал от страха.
Во время учений я умудрился подраться с двумя офицерами. Постоянное недосыпание и бездеятельность сильно ослабили дисциплину. Командир роты решил провести марш-бросок с полной выкладкой, чтобы напомнить солдатам их положение. Это было сущим наказанием, ибо сзади болтался вещевой мешок, с одной стороны громыхал противогаз, с другой фляга, а на плече елозил автомат. Офицеры начали выгонять солдат на всеобщее построение, а я в это время курил в военном объекте, что было запрещено.
Командир взвода начал кричать, чтобы я немедленно выбросил сигарету и встал в строй. Я, как на грех, не мог найти противогаз, а сигарету мне было жаль выбрасывать, поэтому я продолжил поиски, лихорадочно затягиваясь дымом. Лейтенант решил, что я над ним издеваюсь. Он выбил сигарету, слегка задев при этом мои губы. Я схватил его за грудь и сильно припечатал к стене. Рядом стоял другой офицер, но у них не было никаких преимуществ в тесном пространстве объекта.
Я думал, что меня ждет серьезное наказание. Я тогда еще не знал, что карьера офицера могла завершиться, если бы дело получило огласку. Вместо наказания я получил похвальную грамоту от имени министра обороны. Переполненный зал взорвался аплодисментами, когда я, получив благодарственную бумажку, сказал ритуальную фразу «Служу Советскому Союзу!», ибо все знали, что я служил плохо.
Последний месяц в армии я работал на стройке. Целый год у меня не было девушек. Впрочем, они вспоминались редко, особенно первые полгода, когда я засыпал мертвым сном при первой возможности. Служба, наконец, завершилась. Выйдя на привокзальную площадь, я так сильно ударил ногой армейскую фуражку, что она взвилась в небеса, а затем со страшным грохотом упала на асфальт. Плюнув на нее, я пошел домой.
К сожалению, последнее столкновение с армией слишком явно отразилось на моем лице. Граждане военные, будьте взаимно вежливы! Вот он, ирод, уже приближается, идет меня уговаривать рисковать жизнью ради мировых религий. Мне и так досталось сверх меры. Сначала меня сделали убийцей, потом до полусмерти избили, а потом еще и взорвали. Не слишком ли много для одного человека? А что, полковник Штауфенберг тоже был одноглазым? Нет, скорее одноруким. Почему у великих людей всегда есть какой-то ущерб: то низкий рост, то маленький член, то душевное уродство? Идет душегубец, будет меня уговаривать быть посредником.
— Ну, как самочувствие? — ласково спросил Тимур, скаля зубы в людоедской улыбке.
— Ты мне зубы не заговаривай, — резко ответил я, чтобы не дать себя запутать в хитроумной полемике, — я и так пострадал сверх меры.