– Из ниоткуда…
– Ерунда! – не верит Костя. – Что значит – из ниоткуда?
– Если я скажу, что пришёл из пространства Великой Секретности, разве станет яснее?
– Ты не хочешь говорить правду?
– Костя, я не умею лгать, выдумывать или притворяться!
– Сам же сказал, что секрет…
Не собираюсь проводить схоластические параллели с числом ангелов на кончике иглы, но полагаю, что ржавое острие кладбищенского гвоздя вполне подходит на роль магического шприца с потусторонним содержимым, которое Костя запустил себе под кожу, – так сказать, оккультно инфицировался. Хочется верить, это действительно Божье Ничто, а не мертвяк-безымянник или говорящий вампирический полип…
– Что такое Юдоль? – спрашивает Костя и вспоминает, что этот же вопрос задавал ему коварный старик.
Божье Ничто какое-то время молчит, затем отвечает со вздохом:
– Боюсь, ты не поймёшь… Нечто ужасное!
– Как извержение вулкана?
– Гораздо страшнее! – с пафосом восклицает Божье Ничто. – Вы все умрёте!
– Может, Юдоль – землетрясение? – допытывается Костя.
– В миллион раз хуже! Даже несопоставимо!
– Или война с немцами? – Костя вспоминает недавний фильм про партизан, взрывы, выстрелы, нервные звуки губной гармошки.
– Немцы тоже умрут! – монотонно нудит Божье Ничто. – И ты умрёшь!
– Юдоль – эпидемия?
Помнишь, милая, я тебя спрашивал; ты, посмеиваясь, сказала, что Юдоль – вселенская эвтаназия мирозданию. Но Костя не знает слова «эвтаназия»…
– От любой болезни можно найти лекарство, – нагоняет жути Божье Ничто. – От Юдоли нет лекарств! Вы все умрёте…
– Юдоль – наводнение? – механически гадает Костя. – Цунами?
В телевизоре недавно показывали передачу про гигантские волны, сметающие всё на своём пути.
– Океан успокоится и вернёт свои воды обратно, – отвечает Божье Ничто. – А Юдоль никуда уже не уйдёт, останется навеки…
– Юдоль – вечная ночь?
– Мрак можно осветить фонарями, а в Юдоли нет места ни свету, ни тьме…
– Юдоль – это ядерный взрыв! – осеняет Костю. – Как Чернобыль! Или Хиросима!
– Нет, Костя!.. – упорствует Божье Ничто. – После ядерного взрыва и радиации хоть кто-нибудь да выживет. Цыгане и киргизы, крысы и тараканы. А в Юдоли не останется и киргизов…
– Да что же такое Юдоль?!
– Отсох! – всплёскивает багровыми кухаркиными руками баба Света, когда Костя уныло предъявляет ей обворованную кисть. – Вова! – зычно кличет она деда Рыбу. – У Костика-то нашего палец отвалился!.. Болит?
– Нет, – угрюмо качает головой Костя. – Не болит…
– А где сам палец?! – неожиданно интересуется баба Света.
Под её взглядом Костя суёт руку в карман, будто и впрямь хочет что-то вытащить. Там только волшебный гвоздь и ключи от дома. А ведь он собирался рассказать про коварного старика-фокусника, но, передумав, врёт:
– Не знаю… Потерялся.
– Это как? – баба Света упирает кулаки в бока и делается похожей на надзирателя.
Костя тяжко вздыхает:
– По парку гулял… На качелях катался. Потом смотрю, а его нет…
– Полюбуйтесь! – баба Света вместо того, чтобы пожалеть внука, разозлилась. – Посеял собственный палец!
Будто снарядила Костю за покупками, а он по дороге в магазин выронил деньги.
– Ну что за мальчишка безалаберный! Иди теперь ищи! – строго указывает на дверь. – И без пальца не возвращайся!
– А я не знаю, где потерял! – плаксиво отвечает Костя.
У бабы Светы в руке вонючее кухонное полотенце, больше напоминающее половую тряпку. Кажется, она сейчас от злости врежет им Косте наотмашь по лицу.
И вот спрашивается, зачем ей отвалившийся палец? В качестве памятного сувенира? Удивительно, даже за двойки она так не злилась. И вообще ко всему была равнодушна. А тут словно что-то почувствовала, может, скорую смерть, обещанную Божьим Ничто…
Шлёпая босыми плавниками (ну конечно, ступнями), пришёл деда Рыба:
– Что тут у вас?
– Палец он потерял! – возмущается баба Света.
– Дай-ка гляну! – деда Рыба берёт Костю за руку. – Ох ты ж!..
Вид у деда Рыбы совсем неказистый; к раку желудка явно добавилось какое-то дополнительное недомогание. Отёкший, седой, небритый, мимика грустная, голос подавленный. Даже не сказал «Салют», вскидывая приветственно руку, как член Политбюро на Мавзолее. Ладонь спрятал под майку и поглаживает живот. На костлявых плечах пиджак с тусклыми, как чешуя, медалями. Деда Рыба его нечасто надевает, только в дни, когда особенно тоскливо.
Там, где раньше находился чёрный палец, гладкокожая вмятинка. И выглядит, точно безымянного не было отродясь.
Деда Рыба вытаскивает руку из-под майки и скребёт горбатый затылок: