Столица Дона, как магнит, притягивала алчные взоры многих международных авантюристов, жаждущих легкой поживы…
Сюда отовсюду слетались князья и графы, купцы и фабриканты, помещики и проститутки, реакционные профессора и шулера, политические деятели и продажные литераторы во главе с Аверченко и Амфитеатровым, члены свергнутого правительства — Родзянко, Шингарев, Гучков. Даже сам великий князь Николай Николаевич «пожаловал» в Новочеркасск. И все эти родовитые, полуродовитые и совсем неродовитые отщепенцы искали здесь пристанища.
Днем и ночью весь этот разномастный сброд заполнял кабаре, кафе-шантаны, игорные дома и увеселительные притоны. В круговорот жизни этих людей, жаждущих наслаждений и пытающихся вернуться к старому, была вовлечена и Вера. Она уже перестала мечтать об обществе казачьей аристократии. У нее было много поклонников, занимавших прежде в Москве видное положение.
В числе ее знакомых был граф Разумовский. Ее нисколько не смущало то обстоятельство, что граф этот — горький пьяница.
Часто посещая увеселительные места, Вера познакомилась с несколькими иностранцами, неведомо каким путем вдруг появившимися в Новочеркасске. Она затруднялась определить род их деятельности и национальность. Но это ее особенно и не интересовало. Знакомство с такими людьми ей льстило. Иностранцы были в большом почете у контрреволюции. По городу ходили упорные слухи о том, что на Дону скоро появятся шотландские стрелки в юбках, зуавы в огромных тюрбанах, черные сипаи, синегальцы…
Один из новых знакомых Веры Сергеевны, поляк Розалион-Сашальский, обещал познакомить ее с видным иностранцем, мистером Брюсом Брэйнардом.
— Вы знаете, мадам, — покручивая ус, говорил интригующе поляк. — Этот Брэйнард — сын лорда… Следовательно, он, так сказать, в известной мере и сам лорд… Я точно затрудняюсь сказать, но ходят упорные слухи, что он представляет как будто правительство короля при войсковом атамане, так сказать…
— Вот как?! — приятно изумилась Вера. — Значит, он важный человек?.. Дипломат?..
— О, да! Очень важный!
Это, по мнению Веры, была одна из тех птиц, которую ей советовал подстреливать Константин.
— А он молодой?
— Да, так сказать… — замялся поляк. — Лет сорока. А при чем возраст, мадам?.. Мужчина, если он крепок и хорошо выглядит, в любом возрасте молод… Я вот тоже, так сказать, не молод, — скромно опустил свои серые глаза Розалион-Сашальский. — Сорок уже скоро стукнет. Но, поверьте, мадам, во мне еще столько огня, так сказать, и юношеского задора…
Вера закрыла лицо веером, чтоб скрыть улыбку. Розалион-Сашальский, не моргнув даже и глазом, приуменьшил свой возраст по крайней мере на десяток лет, но она и виду не подала, что поняла это.
— Конечно, — сказала Вера, — возраст для мужчины не имеет никакого значения. Мой муж тоже ведь не молод… Вот мы, женщины, страдаем от возраста — к сорока годам уже старухи…
— Вы, мадам, и в сорок, даже и в пятидесятилетнем возрасте, так сказать, все так же будете юны и цветущи, — целуя ее пальцы, сказал поляк.
— Ох, вы льстец! — шутливо ударила его по руке веером Вера. — Так вы, Владислав Феликсович, познакомите меня с этим… лордом?
— Я уже обещал вам, — важно, отдувая щеки, сказал поляк. — Слов на ветер я не бросаю, так сказать.
— Я верю вам, Владислав Феликсович, — улыбнувшись, сказала Вера. — Но иногда вы забываете о своих обещаниях…
— А именно? — настороженно поднял свои густые белесые брови поляк.
— Вы как-то расхваливали своего адъютанта, помните?.. Прапорщика Викторьева, кажется… Ну, я заинтересовалась им, выразила желание познакомиться с вашим адъютантом. Вы обещали, а потом, видите, вот и забыли.
— А-а… — вспомнил поляк. — Прапорщик Викентьев! Да, я обещал вас с ним познакомить… Юноша-то он хороший, так сказать… Но мальчишка, прапорщик. Что знакомство это даст вам?.. Причем Викентьев какой-то странный, нелюдимый… Совсем еще юный. Ему, вероятно, лет восемнадцать… Ха-ха!.. Он… ха-ха… женщин боится… Когда я ему сказал, что намереваюсь познакомить с вами и вашими прелестными приятельницами, то он в ужас пришел. Ха-ха!.. Чудак!.. Я догадываюсь, так сказать… почему это происходит…
— Ну, скажите, почему? — спросила Вера.
— Да потому, мадам, — поляк наклонился к ее уху, хотя, кроме их двоих, за столиком никого не было, — что он еще наивный, как ягненок, не вкусил, так сказать, запретного плода любви.