Захар повеселел несколько, успокоился.
— А зачем же большевики воюют, коль они супротив войны? — спросил он.
— Чудак ты, Захар, — усмехнулся Прохор. — Большевики не сами начали войну. Генералы, помещики да фабриканты хотели задушить революцию, чтобы отнять те права, которые революция дала рабочим и крестьянам… Вот большевики и вступились за народ, защищают революцию.
Захар сел на лавку. Кот снова подошел к нему и, грациозно выгибаясь, начал ласкаться. Захар погладил кота.
— Вот разгромим генералов и помещиков, — продолжал Прохор, установится в нашей стране советская власть, наступит мир и тишина. Некому тогда будет воевать между собою… Буржуев и капиталистов у нас не станет, а рабочему и крестьянину ссориться между собой не из-за чего. Замечательное время наступит, Захар.
— Эх, Проша, твоими бы устами да мед пить, — вздохнул Захар. — Разве ж мы доживем до такой жизни?.. Ведь это не жизнь, а настоящий рай будет… Ей-богу, правда!..
— Доживем, Захар! Только б скорее покончить с белогвардейцами.
— Дал бы бог! — широко перекрестился Захар. — Так куда же мне Теперь, Проша, деваться? Домой, что ли, подаваться али как?
— Дома тебе, Захар, не удастся жить, — сказал Прохор. — Снова мобилизуют белые…
— Да его и арестовать могут за дезертирство из полка, — вступил в разговор Фома Котов.
— Верно, — подтвердил Прохор. — Могут и арестовать.
— Так куда ж мне теперь? — беспомощно развел руками Захар.
— Поедем ко мне в дивизию, — предложил Прохор.
— Нет!.. Нет!.. — испуганно замотал головой Захар. — Воевать я ни за белых, ни за красных не буду…
— Воевать ты не будешь, — сказал Прохор. — Назначу тебя санитаром в полковой околоток. Будешь там вместе с Надей и дядей Егором Андреевичем… Надя сестрой работает, а ты ей помогать будешь. За ранеными ухаживать сумеешь… Это дело тебе как раз подойдет. Не убивать, а исцелять людей будешь.
Захар задумался. Лицо его просветлело.
— Ладно, братуша. Это дело мне подойдет, верно.
— Ты давно дома был?
— Не так давно, — ответил Захар.
— Как наши живут?
— Покель все живы-здоровы, — вздохнул Захар. — Мать больно по нас сокрушается. А батя помутился. Вот на меня говорят, что я тронутый умом. Уж не знаю, тронутый я или нет, а уж батя так совсем тронулся разумом. Ей-богу!.. Жалко его. Поступил было он добровольно в стариковский полк супротив красных воевать… Да однова повстречался где-то с Константином и, видать, дюже поругались. Старик-то молчит, не рассказывает из-за чего. Ну, с той поры батя сам не свой стал. Из полка ушел. Костю видеть не может и разговаривать о нем не хочет. Ежели мать невзначай вспомнит Костю, так он на нее с кулаками кидается. «Молчи! — говорит, — чтобы ты о нем ни слова не упоминала. Не сын он мне, говорит». А тебя, Проша, перестал ругать. По Надюшке заскучал… А зараз, прослыхал я, будто, как только Красная Армия стала к станице подходить, побоялся он оставаться дома, в отступ уехал…
— Ну, ладно, брат, — сказал Прохор, вставая. — Поговорить еще успеем… Собирайся. Я сейчас пришлю за тобой подводу… Поедем…
XXIX
В эту весну половодье, как никогда, широко и раздольно разлило свои мутные, бурные воды по придонским займищам и лугам.
Как же чудесно и привольно бывает в эту пору здесь! Точно огромные зеркала, примолкнувшие, тихие, лежат воды в низинах и ложбинах, отражая спокойную голубизну далекого неба… Бесчисленные стаи диких уток хлопотливо снуют в краснотале. Голосисто звенит птичий гомон на заросших сочной зеленью островках. То там, то здесь гремят выстрелы охотников… И от каждого такого выстрела взлетывают перепуганные птичьи стаи… Задумчиво в камышах стоит на одной ноге цапля… Поджарый заяц, вздрагивая всем телом от страха, бежит сам не зная куда.
Все здесь мирно, покойно, и просто не верится, что рядом с этим тихим уголком гремят громы войны, потоками льется кровь…
Лучи закатного солнца окрашивали водные просторы багрянцем. Где-то далеко ударяет церковный колокол. Эхо летит по водной глади, все дальше и дальше уносясь и замирая…
Из-за ветвей краснотала, залитого водой, осторожно высунулась лохматая голова Сазона. Он огляделся и, убедившись, что кругом никого нет, выплыл из кустарника на каюке. Загребая веслом, он быстро поплыл к берегу. На дне каюка, на траве, лежал с забинтованной головой Конон Незовибатько и тихо стонал.
— Помолчи ты, Конон, — уговаривал его Сазон. — Не тяни за душу… Вот зараз причалю к берегу. Может, тут наши где.