— Що ты, Сазон, со мной возишься?.. — с трудом говорил Конон. — На який дьявол я тебе сдався?.. Все едино же помру… Зараз сбрось меня в воду, утопну и усе… Одному же тебе свободнее… а со мной сгибнешь… Ей-богу, сгибнешь…
— Помолчи ты, дьявол! — сердился Сазон. — А то доведешь, что вот так и гвоздану по башке, — угрожающе поднимал он весло.
Незовибатько смотрел на усердно гребущего Сазона влажными глазами, тяжко вздыхал.
— Чудной ты, братику, — шептал он. — Ей-богу, чудной… Бачь, що робишь, втору неделю со мной возишься. А за яким лешим, а? — И, словно в бреду, бессвязно продолжал: — Я ж помню, як ваши казаки секли наших шахтеров… Ух, и секли ж, сволочи!.. Злоба у меня супротив них до сей поры на сердце лежит… А ведь ты ж тоже казак… А дывись, який!.. Дурья ты голова… Ей-богу, дурья!.. И зачем тебя маты на свит билый родила, такого дурня, а?..
— Помолчи, Конон!.. Богом тебя прошу!..
— Сердце же, Сазон, — прерывающимся голосом говорил Конон, — може зараз лопне…
Сазон аккуратно клал весло на борт каюка, заботливо наклонялся к раненому, прикладывал к его сердцу мокрую тряпицу.
— А зараз легче?
— Л… легше…
— А голова болит, а?
— Ломит… Моченьки нема…
Сазон клал и на голову Незовибатько влажную тряпицу.
— Потерпи, милок, — берясь за весло, говорил он. — Как только До наших доберемся, так зараз же тебя в околоток положим… Там тебя, браток, доразу фершала отремонтируют…
Незовибатько тяжко вздыхал.
— Да все едино ж я, должно, умру…
— Не брешь! — обрывал его Сазон. — Ум-ру-у… Все мы помрем, когда время придет. А зараз умирать не гоже, надобно советскую власть отвоевывать…
— Правду кажешь, — снова вздыхал Конон.
Добравшись до берега и сойдя с каюка, Сазон осмотрелся. Вечерело. Кругом пустынно. Сазон тоскливо посмотрел на Конона.
— Есть хочешь, а?
— Ни, — слабо замотал тот головой. — Ни хочу… Водички б…
Сазон напоил его.
— А мне, милок, ох и жрать же охота, — признался он. — Быка б съел… Тебе б, конешное дело, зараз горячего молока.
— Ни хочу…
— Не ври! Говорю, надо молока, стало быть, надо… Но вот где взять?.. — И он снова тоскливо оглянул пустынный берег. — Постой… Никак, кто-то идет, — сказал Сазон и присел за куст, зорко высматривая.
Пошатываясь на слабых ногах и опираясь о костыль, по берегу шел старик с пушистой белой бородой. Дед часто останавливался, нагибаясь, что-то рассматривал, срывал какие-то цветы, траву, клал в сумку, висевшую через плечо. Когда он подошел близко к Сазону, тот, выскакивая из-за куста, крикнул:
— Здорово, дедуня!
Старик от изумления и испуга даже присел.
— Испугался, дед, а? — засмеялся Сазон.
— Ой, родимец ты мой! — приложил желтую, морщинистую руку к сердцу старик. — Ну и испугал же… Ты кто же такой, а?
— Как видишь, самый настоящий человек.
— Вижу… что человек… Но какой? Может, разбойник?
— А ты боишься разбойников, дед?
— А чего их бояться?.. Человек я бедный, убивать меня не за что… А ежели убьют — не побоюсь… Девяносто годков на свете живу. Пора и честь знать… А вот, по правде тебе скажу, нечистой силы боюсь… Чего ты тут делаешь-то, мил человек?..
— Купаюсь.
— Ты со мной шутки-то не шуткуй, — осерчал старик. — Ты кто?..
— А если скажу кто, ты не предашь меня?
— Нет.
— Поклянись.
— Истинный господь, не предам, — поклялся старик. — Чтоб мне провалиться на этом месте.
— Красный я, — шепнул Сазон.
Но старик был немного глуховат и не расслышал.
— Кто?.. — подставил он ухо.
— Красный. Большевик.
— А-а… — понимающе протянул старик и строго посмотрел на Сазона. А не брешешь?
Тут уже очередь наступила клясться Сазону.
— Вот тебе господь, красный, — перекрестился он для убедительности.
— Стало быть, ухороняешься?
— Хоронюсь, дед, — признался Сазон. — Да я не один, дедушика, со мной раненый товарищ, вон в каюке, — показал он. — Другую неделю с ним блукаем по красноталу. Третий день не евши… У тебя, дедушка, не будет кусочка хлебца?.. Дай, ради бога, с голоду умираем.
Старик вынул из сумки краюху хлеба и подал Сазону. У того жадно блеснули глаза. Он начал торопливо есть.
— Ишь, бедняга, изголодался-то как, — сказал жалостливо старик. Товарищу-то дай кусочек…
Сазон устыдился. Он так был голоден, что забыл обо всем на свете, кроме этого куска хлеба. Он метнулся к каюку.
— Конон, — подал Сазон ему кусок хлеба. — На, родной, пожуй… Старичок, дай ему бог здоровья, дал…