На свое счастье, Буденный встретил на рынке соседа, старого казака.
— Здравствуй, дед Трофим!
— О! — удивился старик. — Семен!.. Ты чего тут делаешь?
— Приезжал по делам. Да, видать, не вовремя.
— Что так?
— Да, видишь ли, Трофим Зотьевич, — стал рассказывать Буденный. — Бои идут под станицей между красными и белыми… Красные отступили… А сейчас сюда войдет отряд полковника Гнилорыбова.
— Как бы они не забрали мою лошадь, — встревоженно сказал старик.
— Все может быть. Лошадь у тебя неплохая.
— Поедем, Семен, домой, — неожиданно предложил старик. — С тобой, вроде, веселее ехать.
— Да ты же, Трофим Зотьевич, муку-то еще свою Не распродал?
— А ну ее к шутам, с мукой! — отмахнулся старик. — Разве ж теперь до муки?.. Тут хоть бы свою жизнь сохранить да лошадь уберечь… Поедем, Сема, ради бога.
— Поедем, дед. Делать мне тут нечего.
— Зараз, Семен, — обрадованно сказал старик. — Вот сейчас подвяжу супонь да чересседельник подтяну и поедем. А ты, Сема, подбери пока сенцо. Мягче будет ехать…
Казак проворно затянул супонь, подвязал чересседельник и, критически оглянув Буденного, укоризненно замотал головой:
— Нет, брат, так никуда не гоже… В таком виде они тебя доразу сцапают. Надевай-ка ты, Семен, мой тулуп, а я надену зипун. Да, слава богу, что я куль муки еще не успел распродать… Давай, Сема, трохи мукой обсыпемся, навроде с мельницы…
Они обсыпались мукой, уселись в сани и поехали.
Станицу они минули благополучно, но когда выбрались с окраины в степь, то столкнулись с конным отрядом белогвардейцев, въезжавшим в станицу. Старик свернул с дороги в сугроб, пропуская конников.
Кавалеристы — по шесть в ряд, растянулись во всю ширину дороги. Среди молодых казаков-фронтовиков много было стариков-бородачей и безусых юнцов в гимназических шинелях. Несколько сотен составляли исключительно калмыки. Всматриваясь в их, казалось, одинаковые, скуластые, узкоглазые лица, Буденный, однако, узнал и платовских калмыков.
«Значит, правду Нина говорила», — подумал Буденный, вспомнив слова секретаря об измене платовских калмыков и переходе их на сторону врагов. Он спрятался за спину старика, боясь, что его узнают станичники, калмыки.
Пропустив конную колонну, старый казак вывел лошадь из сугроба, и они двинулись дальше.
К вечеру подъехали к хутору Елиматенскому.
— Ну что, Сема, будем тут ночевать али дальше поедем? — спросил старик.
— Придется, наверное, заночевать, Трофим Зотьевич, — сказал Буденный. — В ночь ехать опасно, волки могут напасть и вооруженные бандиты могут встретиться. Лошадь заберут да и нам голову свернут…
— Ну что же, давай переночуем, — согласился старик. — У меня тут есть знакомые.
Он остановился у хаты и, подойдя к окну, постучал.
— Эй, хозяева! Можно заехать переночевать ай нет?
— Заезжай! — послышался в ответ глухой голос.
Пока старик заезжал во двор и распрягал лошадь, Буденный успел уже узнать от хозяйского паренька о том, что в хуторе сейчас находится небольшой кавалерийский отряд белых. Офицер — командир отряда сидит в хуторском правлении, а казаки разъезжают по хутору, выгоняют из домов всех молодых фронтовиков, записывают их в свой отряд.
— Ты б, дяденька, — сказал мальчик, — схоронился, а то ж они и тебя могут забрать… Пойдем на гумно, я тебя там в солому запрячу.
Совет был дан правильный, и Буденный уже готовился последовать за мальчуганом на гумно, но в это время к воротам подскакали три всадника.
— Эй, служивый! — поманил Буденного один из подъехавших казаков. Пойдем-ка с нами в правление.
— Зачем?
— Дело есть, — сказал казак.
— Там с тобой войсковой старшина Ермаков погутарит малость, усмехнулся второй.
Досадуя, что не успел спрятаться, Буденный сбросил с себя тулуп.
— Трофим Зотьевич, — шепнул он старику, — ты меня подожди некоторое время. Я от них постараюсь сбежать.
— Ладно, — тихо ответил старик. — Буду ждать тебя до конца, Семен. Без тебя не уеду.
Казаки привели Буденного к правлению и велели зайти в дом.
Буденный вынужден был войти в правление.
В огромной комнате стоял полумрак от чадившей лампы и махорочного дыма. У стола сидели два офицера и о чем-то тихо разговаривали. Вокруг стен на скамьях расположилось человек двадцать — тридцать казаков и солдат, созванных с хутора. Молчаливо покуривая, они выжидающе поглядывали на офицеров.