Подтелков, одетый в кожаную черную тужурку, перетянутый ремнями, высокий и подобранный, расхаживая по платформе, по-хозяйски наблюдал за погрузкой и посадкой своих людей. К нему подошел худой, тщедушный, на вид почти еще мальчик, Кривошлыков, зябко кутаясь в шинель.
— Что, Миша, — сочувственно спросил у него Подтелков, — не проходит твоя лихорадка?
— Пропадаю, Федор, — простонал Кривошлыков.
— Потерпи, Миша, вот сядем в вагон, я тебе спирту с хиной дам.
— Да ведь не пью же я, — поморщился Кривошлыков.
— Надо выпить, — настойчиво сказал Подтелков. — Пройдет. Ермаков! увидев Прохора, крикнул он. — Как у вас, все посадились?
— Усаживаются, Федор Григорьевич, — ответил Прохор, подходя к Подтелкову с Виктором. — Федор Григорьевич, я тебе как-то говорил о своем двоюродном брате. Так вот он, — кивнул Прохор на Виктора. — Познакомься.
Блеснув из-под усов белыми зубами, Подтелков улыбнулся, протянул Виктору широченную ладонь.
— Рад познакомиться. Мне Прохор о вас рассказывал… Навроде имели желание с нами поехать?
— С удовольствием поехал бы, товарищ Подтелков. Но парторганизация не разрешит. А я не волен распоряжаться собой…
— А это товарищ Кривошлыков, — представил Прохор.
Слегка улыбнувшись, Кривошлыков как-то рывком сунул Виктору сухую, как таранка, горячую руку. Он понял, что Кривошлыков сильно болен.
— Да, — согласился Подтелков. — Это верно. Сейчас все мы не вольны распоряжаться собой. Революция над нами хозяйствует.
На вокзал приехали Орджоникидзе и Ковалев. Поздоровавшись, Орджоникидзе спросил у Подтелкова:
— Ну как, подготовились к отъезду?
— Вас поджидали, товарищ Орджоникидзе, — вытягиваясь по-военному, сказал Подтелков. — А теперь можно и в путь трогаться.
— Немцы Таганрог заняли, — вздохнул Орджоникидзе. — К Ростову подступают. Я только что получил телеграмму от Ленина. Просит, чтобы я выехал к немецкому командованию и договорился насчет установления демаркационной линии… Буду протестовать против незаконного вторжения германских войск в Таганрог и на Дон… Ну, прощайте, дорогие, — обнял он Подтелкова, а затем Кривошлыкова. — Желаю удачи!.. Уверен, что с задачей, возложенной на вас, вы справитесь хорошо…
— Обязательно, товарищ Орджоникидзе, — убежденно воскликнул Подтелков. — Может, много и не соберем, а уж полков пять-шесть обязательно.
Сняв фуражку, Подтелков помахал машинисту:
— Давай!
Машинист, увидев сигнал, поданный Подтелковым, дал свисток.
Еще раз пожав руки Орджоникидзе и Ковалеву, Подтелков и Кривошлыков вскочили на ступеньку тронувшегося вагона.
— Прощай, Витя, — расцеловал Прохор Виктора. — Прощай, дорогой братишка! Не знаю, когда теперь и увидимся… Да и увидимся ли еще?.. Времена-то наступили грозные.
— Увидимся, Проша!.. Обязательно!..
Прохор на ходу вскочил на подножку вагона и, еще раз взмахнув фуражкой, исчез за поворотом…
Поезд медленно полз в гору, огибая маленькие беленькие домики города. Всюду ярко зеленела молодая трава и кружево юной листвы деревьев. Казаки стояли у дверей и окон вагонов.
— Благодать-то какая! — слышались радостные восклицания.
— Теперь у нас в станицах сирень скоро зацветет, — вздохнул кто-то.
За Кизитеринкой дорога пошла берегом Дона. Красавица река широко разлила свои воды по лугам и займищам. Казаки, не выпуская из рук винтовок, стояли у окон и дверей, любовались родной рекой, воспетой в многочисленных песнях и былинах.
Контрреволюционерам уже была известна цель поездки Подтелкова с его отрядом в верховые станицы области. И они чинили всяческие препятствия на пути движения эшелона, устраивали засады.
Разгоняя белых, казаки снова усаживались в вагоны и продолжали ехать. Но длилось это недолго. Впереди опять оказывались засады. Двадцать пять километров — от Зверево до Лихой — экспедиция продвигалась с боями в течение четырех суток.
Дальше так продолжать путь было невозможно, и Подтелков приказал состав со станции Лихой повернуть по линии железной дороги к Царицыну. Пятого мая поезд прибыл на станцию Белая Калитва. Здесь Подтелков предложил выгрузиться из вагонов и степными дорогами походным порядком пробираться в Усть-Медведицкий, а затем и Хоперской округа.
— Рановато ты, Федор Григорьевич, задумал разгружаться, — возразил Востропятов.