Держа винтовки наизготове, казаки, не отставая от подвод, торопливо уходили из хутора Рубашкина.
Небо заволакивалось рваными, клубящимися тучами. Начал моросить мелкий дождь. Дорога быстро расквасилась. Лошади едва волокли по грязи тяжелые телеги.
Держась за борт тачанки, тяжело вытаскивая ноги из липкой грязи, молчаливо шел Подтелков. Он ясно отдавал себе отчет в том, какую ответственность взял на себя, поставив людей в такое положение, и тяжко переживал это. Шедший по другую сторону тачанки Лагутин понимал состояние своего друга и в душе жалел его.
— Ничего, Федор, — сказал он тихо. — Авось, бог даст, выберемся благополучно из такого положения.
Подтелков вздохнул и не ответил.
В тачанке лежал укутанный в шинель и накрытый брезентом расхворавшийся Кривошлыков. Он дрожал от лихорадки, постукивая зубами.
— О, че-рт! — простонал он. — П-по-пали в ло-овушку… Вот, Ф-Федор, — укоризненно глянул он глубоко запавшими глазами на Подтелкова, — все че-рез твое упрямство.
— Замолчь! — дико взвизгнул Подтелков. — Что ты мне сердце надрываешь?..
Некоторое время он шел молча.
— И так все сердце изболелось, — сказал он тихо, почти шепотом, словно стыдясь. — Проклял себя, что совершил такую глупость. Простите, товарищи… Но ведь я же хотел как лучше…
— Ничего, Федор! — снова мягко, успокаивающе сказал Лагутин. Постараемся выбраться благополучно.
— Будем биться насмерть! — решительно сказал Подтелков.
— Ну, это уж ясно, — подтвердил Лагутин.
— С кем еще биться-то? — криво усмехнулся доселе молчавший Мрыхин.
Впереди загрохотали выстрелы. Подтелков бросился туда.
— В чем дело, товарищи?
— В кустах стояли какие-то верховые и обстреляли нас, — ответил казак. — Должно, засада.
Казаки из экспедиции, рассыпавшись, прошли кустарники; верховых уже не было.
Впереди сквозь густую сетку дождя мелькнули огоньки хутора Алексеевского, который экспедиция проехала днем. К Подтелкову подошел Мрыхин.
— Может, заночуем тут, Федор, а? — спросил он.
— Поглядим, — буркнул Подтелков.
В хуторе царила необычная суматоха. Хуторяне увязывали возы, стремглав выезжали из хутора.
— Куда вас черти несут? — гневно загремел Подтелков. — Куда ты собрался, старый дьявол? — накинулся он на старика, торопливо ведшего быков по улице и испуганно озиравшегося на въезжавших казаков.
— Да ведь как же, — стал сконфуженно оправдываться старик. — Зараз прискакали к нам верховые казаки, сказали, что, мол, Подтелин возвернулся грабить, убивать… Вот и поиспужались…
— Дураки! — озлобленно кричал Подтелков. — Что мы — грабители, что ли?..
— Ну, так что, — спросил снова Мрыхин, — будем, что ли, тут ночевать?
— Нет! — воскликнул Подтелков. — Не будем здесь ночевать! В этом хуторе мы окажемся как в капкане. Кругом овраги да левады. Отсюда и не выберешься.
— Люди и лошади устали, — угрюмо проронил Мрыхин. — С ног валятся.
— Ничего не поделаешь… Поехали.
И снова измученные люди, увязая по щиколотку в грязи, под непрестанно льющим дождем продолжали свой путь.
Стояла темная ночь. Шли наугад, ничего не видя перед собой. Наконец, добрели до мирно спавшего села Поляковки. Едва державшиеся от усталости казаки торопливо разошлись по хатам, не слушая, что им предупреждающе кричал Подтелков.
— Ну, что с ними делать? Так устали, что и слушать не хотят… А разве можно так беспечно располагаться? Надо караулы выставить, а то ведь нас, как кур, всех тепленькими ночью переловят…
Но кого бы он ни пытался послать в караул, его никто не слушал. Казаки валились на постель и сразу же засыпали, как мертвые…
Комиссия в полном составе и еще человек пять из политотдела, в том числе и Прохор Ермаков, расположились вместе в одном просторном доме.
— Хозяюшка, — попросил Подтелков, входя на кухню, — засвети, пожалуйста, лампу да самоварчик бы поставила… А то у нас есть больной, лихорадка его замучила…
— Сейчас встану, все сделаю, — отозвался с кровати молодой женский голос.
Через минуту одевшаяся женщина чиркнула спичку. Синеватое пламя осветило ее совсем еще юное, красивое девичье лицо.
Прохор, разувшись и чувствуя разливающуюся по всему усталому телу приятную истому, сидел на лавке, наблюдал за проворными движениями этой гибкой, стройной девушки.
«Хорошая девчонка, — подумал он, — милая».
Вскоре вскипел самовар. Хозяйка наварила яиц, нарезала хлеба.