— Нет, — упрямо настаивал он. — Уходить непременно надо. Как-нибудь пойду… Оставаться здесь ни на минуту нельзя. Повесят, да и вам через меня не сладко будет.
— Но куда же вы все-таки пойдете?
— Буду подаваться к железной дороге, — сказал Прохор. — Там наверняка еще красные… Иль вот к слободе Скосырской пойду, может, там до сих пор еще Щаденко со своим отрядом…
— Щаденко в Скосырской уже нет. Он еще в тот раз, когда я к нему ездила, собирался оттуда уходить… Может, конечно, у разъезда Грачи красные еще и есть, но вы туда не дойдете… По дороге где-нибудь вас белые заарестуют. Живите покуда у нас, а поправитесь — уйдете… Уж как-нибудь постараюсь ухоронить вас…
— Нет, Зина, — покачал головой Прохор. — И не уговаривайте, не могу остаться. Зачем мне подвергать вас опасности, тем более брат ваш в Красной гвардии. Найдут меня у вас — горе вам будет тяжкое из-за меня…
Зина с грустью смотрела на него своими синими глазами и вздыхала. Она, конечно, была согласна с доводами Прохора. Оставаться в хуторе опасно, но и отпустить его, одного, беспомощного, слабого, было страшно. Все ее существо протестовало против этого. Ведь погибнет же он! Нет! Она не допустит его гибели. У Зины возникло смелое решение: если уж ему необходимо уходить из хутора, то и она пойдет с ним, будет ухаживать, оберегать его в пути.
Она сказала ему о своем намерении.
— Милая девушка! — растроганно сказал Прохор, пожимая ей руку. Спасибо большое. Вы и так для меня столько сделали доброго, что я и не знаю, как и чем буду расплачиваться за все это…
— Тоже скажете, — смущенно потупилась она. — Никакой расплаты мне не нужно. Вы же знаете, что мой брат в Красной гвардии. Может, он, бедный, тоже в беду лихую попал… И ежели ему никто не поможет, разве ж это хорошо? Вот отведу вас к красным, сдам в лазарет, тогда моя душа будет покойна.
— Нет, Зина, не могу на это согласиться. Я сам как-нибудь буду пробираться…
— Нет уж, раз решила — так и будет. Ночью сегодня пойдем… А то, пожалуй, правда, белые вас могут у нас изловить… Пойду с отцом об этом поговорю.
Прохор улыбчиво посмотрел ей вслед и покачал головой.
Уже три дня Прохор жил в кухне. Зина сытно кормила его, перевязывала рану, снабжала табаком.
Отец Зины, Антон Поликарпович Крутоярец, добродушный старик лет шестидесяти, был осведомлен о том, что дочь его прячет раненого большевика. Крутоярец сам не видел Прохора и не ходил к нему, но велел дочери перевести раненого в летнюю кухню, постелил там свежего сена, забил ставни, чтоб досужие соседки его не увидели. Старик боялся расправы белых, которые вдруг да узнают, что в их доме прячется красный казак из отряда Подтелкова. А поэтому, когда Зина сообщила ему, что казак намерен этой ночью уйти от них, он обрадовался.
— Вот это правильно, — невольно вырвалось у него. — Я, конешное дело, не супротив того, чтоб он хоронился у нас, но, ты ж сама понимаешь, Зина, страх берет и за него и за себя, а вдруг да познают беляки про него? Что тогда будет? Пропадем тогда мы и он ни за грош. Я его левадами да огородами провожу за хутор, — сказал старик. — А там он сам пойдет…
— Нет, батя, — промолвила Зина. — Он слабый… сам он не дойдет. Я его пойду провожать до разъезда Грачи, может, там красные еще…
— Очумела, что ль, девка? — в изумлении развел руками отец. — Это что ж, хочешь, чтоб тебя беляки вместе с ним изловили? Додумалась тож. Нет уж, сиди дома.
— Батя! — со слезами в голосе вскрикнула девушка. — Как вам не стыдно!.. Вы хотите избавиться от него. Лишь бы он дом ваш оставил, а там что с ним будет, вас не касается… А ежели нашего Ваню такое лихо постигло, а? Так что ж, по-вашему, он должен сгибать?.. Ведь, небось, люди-то добрые и ему помогают… Нет в вас, батя, сознательности…
Старик растерялся.
— Да ведь я ж, дочка, разе ж ему гибели хочу? Я хочу как лучше, чтоб и он упасся и мы б в ответе не были…
— Говорю ж вам, что не дойдет он один, дюже слабый.
Теребя бороду, старик задумался.
— Ну, ладно, — решительно произнес он через некоторое время, что-то надумав. — Отвезу его сам ночью, а ты будь дома…
— А может, я, батя, отвезу? — тихо проронила Зина.
— Сиди, говорю, дома, — сурово отрезал старик. — Не девичье это дело… Скажи ему, чтоб был наготове.
В полночь Антон Поликарпович подмазал дегтем оси у повозки, положил в нее свежего душистого сена.
— Ну, иди зови его, — сказал он дочери, помогавшей ему собираться в дорогу.
Зина пошла на кухню.
— Вы не спите? — спросила она тихо.
— Нет, — отозвался Прохор, приподнимаясь с сена. — Что, уже?