— Буденный, говоришь? — обрадовался Прохор. — Это ж мой знакомый… платовский… Так, значит, у нас, в станице, никакой охраны нет? раздумчиво спросил Прохор.
— Какая там охрана! — безнадежно махнул рукой Егор Андреевич. — У правления человека два-три с винтовками для блезиру крутятся… Это милиция, что ли, у них…
— А кто ж тут у вас начальство?
— Народ болтает, что навроде председателем совета Максимка Свиридов…
— Максимка?! — вскрикнул в изумлении Прохор. — Вот это так председатель!.. Какой его дьявол, проклятого контру, назначил или выбирал?..
— Доподлинно не знаю, как он стал председателем, — сказал дядя. Будто фронтовики его на эту должность назначили…
— Ну, вот это советская власть, — покачал головой Прохор. Максимка — председатель… Ведь он первейший в станице богач… Разве он будет за бедноту стоять?..
— Ну, конешное дело, — подхватил Егор Андреевич. — Какая из Максимки может быть советская власть?.. Душегуб дьявольский… Он отца родного предать может. Слушок-то тут ходит, будто к нему ночушкой белые офицеры приезжают… Да и он к ним ездит, гуляют… Собирается, говорят, станицу передать белым… Разговор промеж народа ходит, как только власть, мол, переменится, так Максимка Свиридов ежели не станичным атаманом, так уж помощником атамана наверняка будет…
— Атаманом? — усмехнулся Прохор. — Поглядим… Придется тут, видно, порядочки навести… Да вот, горе мое, рана еще не зажила…
— Как же это тебя солдат-то ранил, а?
— Нечаянно. Рана пустяковая… Говорить о ней особенно нечего…
— Ну, ладно, племянник, успеем, поговорим еще, — засуетился старик. А зараз давай ужинать. Сам знаешь, гостя баснями не кормят. Мартыновна! позвал он старуху, жившую у него за хозяйку. — Собирай-ка на стол вечерять. Да постели служивому в горнице. С дороги устал, небось.
Егор Андреевич разыскал где-то в затаенном месте припасную бутылку водки. Дядя с племянником выпили, плотно поужинали. А потом захмелевший Прохор, утонув в мягкой перине, заснул крепким молодым сном.
Утром, когда Прохор проснулся, в горнице, тихо разговаривая, видимо, не решаясь его разбудить, сидели мать, Надя и брат Захар.
— Мамуня, я разбужу его, — шептала Надя. — А то он так может долго проспать… Братушка! — чуть громче шепнула она, обращая свое розовое, смеющееся личико к кровати, на которой спал Прохор. — Братушка, вставай!
— Молчи, негодниц»! — сердито шипела мать. — Молчи!.. Дядя-то Егор гутарил, что он раненый… Нехай соколик поспит… Обождем.
Девушка беззвучно хохотала и, поддразнивая мать, снова выдыхала:
— Бра-атушка-а, вста-авай!..
И от присутствия родных, от милой своей юной сестры, от добродушной ворчливости матери на сердце Прохора вдруг потеплело, стало легко.
— Мамуня! — вскрикнул он радостно, протягивая к ней руки, точно так же, как он кричал и протягивал их к ней в раннем детстве. — Мамунюшка родимая!..
Старуха ахнула, выронила из рук какой-то узелок.
— Сынушка ты мой! — кинулась она к Прохору и обняла его. — Чадушко ненаглядное!
Прохор почувствовал на своей щеке материнские горячие слезинки.
— Мама! Ну что ты? Зачем? Ведь не хоронишь же меня…
— Да я ничего, — сконфуженно вытирая концами платка глаза, пробормотала Анна Андреевна. — Так это… от радости… Дядя-то твой Егор напутал нас, гутарит, что ты весь израненный…
— Он тебе наговорит, этот дядя, — лаская мать, проговорил Прохор. Пустяки… Через пару дней заживет… Здравствуй, сестренка! расцеловался он с Надей. — Все хорошеешь, — потрепал он ее по щеке. Когда на свадьбе-то будем гулять?
— Какая тут свадьба, братушка, — отмахнулась девушка. — Вишь война везде разгорается…
— Здорово, брат, — подошел Захар, щеря в улыбку свое давно не бритое щетинистое скуластое лицо.
— Здравствуй, Захарушка, — расцеловался Прохор и с братом, внимательно всматриваясь в него. Заметив это, Захар грустно улыбнулся:
— Что, Проша, так вглядываешься в меня? Думаешь, в сам деле я дураком стал?.. Небось, дядя Егор тебе уже наговорил…
Прохор покраснел. Целуясь с братом, он действительно вспомнил рассказ дяди о Захаре, а поэтому и пристально посмотрел на него.
— Выдумаешь тоже, — смущенно пробормотал он.
— Да чего мне выдумывать, — улыбаясь той же грустной улыбкой, тихо проговорил Захар. — Все же говорят, что у меня-де тут один винтик сломался, — постучал он по своему выпуклому лбу. — Не знаю, могет быть, и сломался… Но в голове-то что сломалось али нет — не знаю, а вот что касаемо, — похлопал он по своей широкой груди, — тут-то, то надлом большой произошел. Как же, Проша, — тихо, словно жалуясь, начал рассказывать Захар. — Всю ведь войну в окопах под шрапнелями да минами пролежал… Сколь разов в атаку ходил… Смерть не однова в глаза видывал… Страшно о том подумать, брат, — поник он головой. — Скольким своим товарищам я порыл могилу… А потом… потом тиранства какие я видывал и испытал в германском плену…