Лицо его вдруг сморщилось, и он как-то странно икнул.
Ядреные слезы вытекли из глаз Захара, этого дюжего казака, и, пробежав по смуглым щекам, исчезли в черных с проседью усах.
По-ребячьи, стыдливо смахнув рукавом гимнастерки с лица слезы, захар с ожесточением махнул рукой:
— Эх, да что о том толковать?.. Дюже на слезу слабоват стал… Потому-то и дураком стали считать…
— Что ж ты, Проша, к нам-то, стало быть, не пойдешь? — спросила Анна Андреевна.
— Нет, мама, — отрицательно покачал головой Прохор. — Не пойду. Ведь выгонит меня отец…
— А ты б повинился ему, прощения попросил… Ведь как-никак, а родитель…
— Я, мама, перед ним ни в чем не виноват, — возразил Прохор. — Мне у него не за что просить прощения.
— Дело твое, сынок, — вздохнула старуха. — Тебе виднее… А так уж, по правде сказать, отец наш больно злой стал…
Посидев у Прохора с полчаса, родные собрались уходить.
— А то отец спохватился, скажет, куда подевались, — озабоченно проговорила старуха и, как бы устыдясь своего торопливого ухода, виновато сказала: — Ну, я к тебе, Проша, буду частенько забегать, еду буду носить… Да и Надюшка-то будет заходить, а иной раз, глядишь, и Захарушка заглянет…
— Конешное дело, загляну, — мотнул всклокоченной головой Захар. Курево-то у тебя, братуша, есть ай нет? А то я тебе принесу табаку-самосаду… Посадил я нынешнюю весну… Ну и табак же уродился!.. Как курнешь, так до самого нутра прошибает… Кре-епкий че-ерт!..
— Я уж неделю не курил, — ответил Прохор. — Отвык… Пока не буду начинать, может, брошу… А что, Сазон Меркулов сейчас в станице ай нет?
— Дома, — ответила Надя. — Вчера видала его на улице… Уморил всех девок со смеху… Что не скажет — умора…
— Зайди к нему, сестричка, — попросил Прохор. — Скажи, чтоб пришел ко мне.
— Ладно, братец, зайду зараз, скажу.
III
Сазон тотчас же прибежал к Прохору, как только о нем сказала Надя.
— Здорово, здорово, односум! — обрадованно тряс он руку Прохору. Мне сестрица-то твоя сказала, что ты ранен. Как же это тебя поранили?
— Своим я правды не говорю, а тебе скажу, Сазон, потому, как ты товарищ надежный…
И он коротко рассказал Сазону о своем участии в экспедиции Подтелкова, о ее разгроме и гибели, о своем ранении.
— Стало быть, Подтелкова повесели? — искренне огорчился Меркулов. Казачина-то какой был… Красавец, умняга… И все это через проклятых стариков… Я ж говорил, что они, дьяволы бородатые, немало нам горя принесут… Так бы всех их за бороды и развесил на столбах…
— Слышишь, Сазон, — спросил Прохор, — ты ж, наверно, тоже выбирал себе во власть Максимку Свиридова, а?.. Ну, признайся, выбирал?..
— Да ведь как все, так и я, — смущенно сказал Сазон. — Мое дело маленькое…
— Вот так все вы, — укоризненно заметил Прохор. — Один на другого ссылаетесь… А зачем, спрашивается, вы выбрали Максимку председателем ревкома?.. Разве ему советская власть по душе стала?.. Да он спит и видит себя в офицерских погонах… Ведь контра ж он…
— Это, могет быть, ты и правду говоришь, — согласился Сазон. — Да ведь все фронтовики за него кричали, ну, и я, грешным делом, за него руку поднимал… Он, Максимка-то, ведь друг наш был…
— Ну в детстве он был другом нашим, а сейчас недруг…
— Правду говоришь, — снова согласился Сазон. — Но только более подходящих никого не было в председатели. Грамотей он… Да и представители власти приезжали из Великокняжеской, не возражали супротив Максимки… Не иначе, как подделался под их Максимка… Ну, раз они были за Свиридова, а нам что же… Люди мы маленькие, темные…
— Брось ты мне темным да маленьким прикидываться! — строго прикрикнул на Меркулова Прохор. — В вас, таких «темных», вся и сила…
— Да это могет быть.
— Ну, ладно, мы с тобой еще поговорим… Скажи, Сазон, ты крепко за советскую власть стоишь?
— Как за отца и мать родных! — с чувством воскликнул Сазон. — За кого ж мне, Прохор, стоять, как не за советскую власть?.. Сам знаешь, всю свою молодость в батраках прожил у богатых казаков… А ведь советская-то власть хочет всех, бедных и богатых, уравнить, чтоб все, дескать, равные были…