Прохор, слушая отца, заметил, как при последних словах в его голосе прозвучали горделивые нотки.
- Пошли вы супротив друг дружки, - продолжал старик. - И до братоубийства могете дойти... До чего мы дожили, господи!..
Прохор умилился. "Ведь, действительно, войти только в его положение. Каково переносить его старому сердцу вражду между детьми, которых он породил, вырастил и воспитал!" Прохор хотел было сказать отцу что-то утешительное, но старик нетерпеливо отмахнулся.
- Погоди!.. Конешное дело, разве ж так могет долго продолжаться? Да это противно богу, его священному писанию, чтобы брат с родным братом воевал, отец на сына поднялся, сын на отца... Все это антихристово смущение, а мы того не могем понять... Скоро все это закончится. Порядок будет наведен. Этим, - не выдержав, озлобленно выкрикнул старик, негодяям-большевикам, богоотступникам, будет конец... Всех их на дрючки вздернут!..
Потемнев, Прохор взглянул на отца. "Ах, вот ты как запел, - подумал он с огорчением. - А я-то думал, что в самом деле хочешь со мной примириться".
- Вот что, Прохор, - уже прямо перешел к делу Василий Петрович. Пока не поздно, бросай свой отряд. Бросай своих красных и переходи к брату Константину. Он тут недалечко со своим полком... Он тебя примет как брата родного, защитит от наказания...
"Ага, вот оно в чем дело! - догадался Прохор. - Понятно. Вот, оказывается, откуда приходил Котов..." Но он до поры до времени сдерживался, желая выяснить, что еще скажет отец.
- Бросай все, Прохор, и иди к брату, - наставительно говорил старик. - Могу сам тебя провести к нему. Не то гибель тебе неминучая. Не упасешься ты, Прохор, не упасешься. Как отец сыну говорю... Жалко мне тебя, понимаешь, упредить хочу... Подумай, не то будет поздно...
- Что, Константин на станицу хочет напасть, что ли? - глухо спросил Прохор.
Василий Петрович заколебался, соображая, можно ли открыть Прохору тайну, которую ему выболтал Котов, или нельзя. И, решив, что делать этого пока нельзя, нахмурился:
- Этого я уж не знаю... Но надо полагать, раз стоит он с полком недалечко, то, конешное дело, не для прогулки он сюда прибыл...
- Отец! - спокойно сказал Прохор. - Вначале я вас слушал с волнением... Жалко мне вас стало. Ведь правду вы сказали, тяжело вам видеть, как ваши сыновья сражаются друг с другом. Тяжело, сознаю. И понимаю вас, вам хочется, чтобы сыновья ваши в мире и согласии жили... И мне бы этого хотелось... Очень хотелось бы!.. Но почему же вы, батя, решили именно меня уговорить перейти к Константину, а не его уговариваете, чтобы он ко мне перешел? Ведь, батя, поймите, он, именно он, пошел по неверному пути, а не я... Куда вы, батя, меня зовете? На что наталкиваете?.. Вы зовете меня на то, чтобы я предал своих товарищей, горячо говорил Прохор: - Вы хотите, чтобы я пошел в услужение к белопогонщикам, генералам, помещикам, которые нас за людей не считают?.. Нет, батя, вы ошиблись. Ваш сын Прохор - не подлец!.. Он не помарает ермаковской фамилии. То, что вы предлагаете, делать я не стану. Я сознательно пошел по этому пути, никто насильно меня не тянул, и с него никогда не сверну, хотя бы мне и грозил за это сто смертей... Вот, батя, я вам все сказал...
Василий Петрович ошеломленно смотрел на сына, не прерывая его. Ему нравился такой решительный, правдивый характер Прохора. В душе он гордился сыном. И думал о том, что, кто знает, может быть, и он, старик, будь на Прохоровом месте, тоже бы так сказал. Но ведь то, что затеяли большевики гибельное дело. И он, непокорный сын, не понимает этого. Надо открыть ему глаза, показать, что он заблуждается, и спасти, спасти его, пока можно...
- Постой! - поднял руку старик. - Ведь раздавят же вас, как гнид.
- Раздавят? - переспросил Прохор. - Нет, отец, советскую власть невозможно раздавить... Меня, конечно, могут убить, могут убить моих товарищей, но советскую власть убить нельзя...
- Что там советская власть! Тебя-то изловят да убьют, дурак! - гневно выкрикнул Василий Петрович. - Жалко ж тебя!
- Не жалейте, батя. Если убьют, то вы не жалеть, а гордиться мной тогда должны... Да и рано вы меня хороните... Еще бабушка гадала да надвое сказала - то ли убьют меня, то ли нет... У меня и моих товарищей есть руки, есть головы, есть оружие, не новички, умеем сражаться... Даром мы жизни своей не отдадим...
- Прохор, - попробовал еще раз убедить сына Василий Петрович, - ты ж, парень, вникни в наше родительское положение. Пожалей мать. Не приведи бог, что случится с тобой так она ж не вынесет такого горя, заживо в могилу ляжет...
- Батя, - твердо сказал Прохор, - что случится, того не миновать. Умереть в честном бою не страшно... Это честнее, чем холуйничать перед каким-нибудь офицеришкой.
На мгновение Прохор замолк, потом тихо, с упреком сказал:
- Ну зачем вы, батя, хотите меня с правильного пути столкнуть?.. Неужто вы так и не понимаете, где правда?
- Хватит! - грубо оборвал его старик. - Слыхали мы такие песни... Хотел я тебе добра, хотел от смерти упасти. Как сына своего родного пожалел... Ан нет, не хочешь слушать меня... Дело твое... Прошлый год за твое своевольство, подлое хамство, я тебя выгнал из дома своего... А зараз вижу, что погибель тебе неминуемая предстоит, хотел я тебя, как родитель, выручить из беды, но ты чхать на все мои старания хочешь... Раз так, то что ж, стало быть, не о чем мне более с тобой говорить... Иди!
- Прощайте, батя! - сказал Прохор.
Старик промолчал, не ответил.
На кухне мать с сияющим лицом кинулась к Прохору.
- Ну, что, сынок, помирились?
- Нет, мамуня, - грустно покачал головой Прохор. - Не помирились... Наоборот, еще больше разошлись...
- О господи! - простонала Анна Андреевна. - И что уж ты, сынушка, такой непокорный... В кого ты только такой и уродился? Покорился б ты отцу, ведь родитель он.
Прохор привлек к себе мать.
- Мамушка, родимая моя, ведь отец требует невозможного. Он хочет, чтоб я предал своих товарищей и перешел бы к белым... Ну разве я могу на это пойти?
- Не знаю, родной мой, - всхлипнула мать, - не знаю... Ты молодой, грамотный, лучше моего разбираешься во всем... тебе виднее. Только перечить бы отцу не надо. Ведь он, небось, зла тебе не хочет.
- Вот именно он хочет зла мне, - выкрикнул Прохор. - Если б не хотел, он не стал бы предлагать мне идти на такую подлость... Прощай, дорогая маменька, - расцеловал он ее. - Не знаю, когда теперь и увижу тебя. Надвигаются суровые дни...
- Прощай, соколик мой, - зарыдала старуха.
X
Станция Гашун превратилась в сплошной табор. Здесь скопилось несколько десятков тысяч человек. Повсюду в хаотическом беспорядке стоят арбы и телеги с задранными оглоблями. На возах навалена домашняя рухлядь. И чего только нет здесь: самовары и кошелки, сундуки и ящики с визжащими поросятами, ведра и перины, шубы, тарелки, сковороды.
На оглобли наброшены брезент и рваные одеяла. Под тенью их сидят целые семейства.
Сплошной гам стоял над лагерем: крики, плач детей, смех, матерная ругань.
Где-то назойливо, звонкоголосо визжит гармошка. Чей-то хриплый бас пытается под ее аккомпанемент напевать:
Вы развейтеся, черные ку-удри,
Над мо-оею больной го-оловой...
Где-то надрывно, безутешно плачет женский голос над покойником:
- И на ко-ого же ты на-ас остави-ил...
Рядом озлобленный голос мужчины кричит:
- И выпью, чертова дура!.. Тебе какое дело, ведьма ты проклятая!..
Старики чинят обувь, бабы у дымящихся костров стряпают.
Между возами иногда пробегают партизаны с винтовками, обвешенные гранатами, пулеметными лентами. На приземистых лошаденках носятся взад-вперед кавалеристы.
Вокруг лагеря, далеко в поле, расставлены посты, дозоры. Беспрестанно по дорогам носятся конные разведки.