— Товарищи! Подождите!..
Талащенко узнал Катю.
— Она с ума сошла! — прошептал он.
Когда командир батальона подбежал к ней, она от страха сначала не узнала его.
— Мне первый ба... Ой! Это вы?
— Я! Я! Дура ненормальная! — Талащенко потянул ее за руку вдоль стены здания — в спасительную гулкую тьму подвала.
— Я теперь...
— Молчите!
Они забежали в подъезд — темный и пустой. Освещая себе дорогу фонариком, впереди прогромыхали сапогами, спускаясь вниз по ступенькам, связной и Лазарев.
— Ну? — спросил Талащенко. — Как вы здесь очутились?
— Я теперь... Фельдшером в ваш батальон... Направили...
— Направили! — передразнил Талащенко. — Какой дурак до этого додумался!
За полотном железной дороги, тянувшейся вдоль Дуная, полыхали портовые склады. С наблюдательного пункта роты были хорошо различимы дымные, медлительные космы пламени, колыхавшиеся над приземистыми длинными пакгаузами. Иногда в горящее здание попадали снаряд или мина, взметая кверху и разбрасывая по сторонам багряно-тусклые, угасающие на лету искры.
Сквозь дым Махоркину изредка удавалось увидеть в бинокль могучие стальные фермы Имперского моста, освещенные ало-красным. Один раз ему даже показалось, что через мост на тот берег Дуная уходят несколько грузовых автомашин. И когда на площади перед мостом и около въезда на мост стали рваться мины, он понял, что не ошибся: колонну грузовиков противника засек наблюдатель батальонной минроты, и минометчики ударили по немцам беглым огнем.
В двенадцатом часу, оставив у окна двух наблюдателей, Махоркин решил спуститься вниз, в полуподвальный этаж, где было все ротное хозяйство, — что-нибудь поесть и, если удастся, часок-другой поспать. Нахлобучив каску и перебросив кобуру пистолета с бока почти на спину, он вышел на лестничную площадку, включил фонарь. Желтый лучик, прикрытый рукой, осветил выщербленные пулями стены, грязные ступеньки лестницы, поломанные чугунные перила, На площадке между полуподвальным и первым этажом увидел Кочуева-маленького. Солдат остановился, ослепленный светом в лицо, зажмурился, негромко спросил:
— Это товарищ гвардии лейтенант?
— Я, я...
— Командир батальона вас вызывает. Внизу ждет.
Фонарик погас. Едва различимый в отблесках далекого
пламени за окном, Кочуев повернул обратно и скрылся за поворотом лестницы. Послышалось, как звякнул обо что-то приклад его автомата.
«Свежие новости! —недовольно подумал Махоркин, — Теперь черта с два поешь и поспишь. Видать, что-то намечается».
В небольшом квадратном отсеке подвала ярко горела керосиновая лампа, где-то раздобытая Кочуевым. Вместо стола посередине стояли поставленные друг на друга патронные ящики. Стулья и табуретки были собраны сюда чуть ли не со всего дома, вдоль стен пестрели сваленные в кучу полосатые тюфяки.
Талащенко сидел около патронных ящиков рядом с Лазаревым и, когда Махоркин вошел, устало поднял голову.
— По вашему вызову, — козырнул командир роты.
— Добре. Сидай.
Сбросив шинель на руки умело и вовремя подвернувшемуся Кочуеву, Махоркин сел и только теперь увидел, что в углу какая-то девушка перевязывает его связного при командире батальона.
— Как у тебя дела? — спросил Талащенко.
— Нормально, товарищ гвардии майор. Пока тихо.
— Немцы что делают?
— Все подходы к мосту перекрыли огнем и, по-моему, потихоньку оттягиваются.
— Оттягиваются? — командир батальона задал этот вопрос таким тоном, словно не спрашивал, а только подтверждал свои собственные мысли и выводы.
Девушка в углу закончила перевязку, поднялась с колен, обернулась, подошла ближе к свету:
— Страшного ничего нет... Но лучше отправить в санчасть.
Талащенко кивнул:
— Ясно. При возможности отправим.
— Здравствуйте, К-катерина В-васильевна! — чуть заикаясь, проговорил засиявший Махоркин. — Вы меня не узнали?
Катя, не ожидавшая увидеть его здесь, пригляделась:
— Вот теперь узнала. Здравствуйте.
От этих слов на Махоркина повеяло холодком.
— Отдыхайте пока, — сказал Талащенко Кате. — А мы, — повернулся он к Махоркину, — займемся одним делом. Нужны, лейтенант, четверо хороших ребят...
— Понятно, — выслушав командира батальона, поднялся Махоркин. — Ребята сейчас будут. Думаю так: Авдошин, старшина Добродеев...
— Не возражаю.
— Можно гвардии красноармейца Варфоломеева — знаком с минным делом. И Горбачева — этот был когда-то в морской пехоте. Парень отчаянный и сообразительный...
— Ладно. Вызывай их сюда.
Стараясь не глядеть на Катю, Махоркин вызвал связного от первого взвода, объяснил ему, в чем дело, и отправил к Авдошину.
— А саперы? — спросил он у командира батальона.
— В двадцать четыре ноль-ноль будут. Два человека...
— Товарищ гвардии майор! — краснея, выпалил вдруг Махоркин. — Давайте мы пока ужинать, а? У меня две бутылки шампанского есть. Ребята принесли. Розовое шампанское. Французское, говорят...
Талащенко искоса, с усмешкой взглянул на него — так, как поглядывал когда-то на своего Сашу Зеленина:
— Розовое? И французское? Это точно?
— Точно!
Он был сейчас, как мальчишка, этот молоденький лейтенант с веселой фамилией Махоркин и с Золотой Звездочкой Героя на гимнастерке. Он был в каком-то бесшабашном ударе, как человек или очень счастливый или потерявший все. И, кажется, Талащенко понял, почему это произошло: здесь, в квадратной, с низко нависшим потолком комнатушке подвала была Катя, и Махоркин все сейчас делал только для нее, только для того, чтобы заметила она.
— Нет, дорогой мой Махоркин, — сказал он, стараясь под внешней веселостью скрыть вдруг нахлынувшую на него грусть. — Шампанское будем пить, если хлопцы удачно сделают свое дело и вернутся.
Просторная и широкая набережная Хандельскай была пустынна. Голый, с плоскими минными воронками асфальт отсвечивал желтым и темно-красным. От Имперского моста изредка взлетали осветительные ракеты. Выйти сейчас на этот хорошо просматриваемый противником участок — значит попросту глупо и бессмысленно выставиться под немецкие пули.
Авдошин обернулся к Добродееву. Старшина тоже смотрел на недоступную набережную и думал, по-видимому, о том же, о чем думал и командир взвода.
— Что будем делать, Андрюша? — спросил Авдошин. — Напрямик тут не пройдем — всех накроет.
— Вон там подбитая самоходка, — показал налево Добродеев. — Надо как-нибудь воспользоваться. По одному проскочим. На железнодорожной ветке немцев наверняка нет — жары не выдержат.
— Ладно. Рискнем.
Пришлось пробираться вдоль всего фасада электростанции, опасаясь каждую минуту напороться на немцев — группа находилась уже во вражеском тылу: под прикрытием сильного минометного огня ей удалось пройти мимо противника на улице адмирала Шеера, ползком миновать зарытые в землю танки, ставшие бронированными дотами, и выбраться сюда, на тротуар набережной. Потерь не было — только осколком своей же мины был легко ранен в левую руку Горбачев. Он перевязался, покряхтел, покурил в кулак и пошел с группой дальше.
Двигались неторопливо, поминутно осматриваясь, прижимаясь к стенам домов, врастая в оконные ниши и дверные проемы, и наконец оказались напротив подбитой самоходки. На ее опущенном стволе были видны четыре белые звездочки.
— Наша, — сказал Авдошин. — Наверно, из сто двадцать второго. Прорвалась, а обратно не вышла.
Далеко налево, в стороне моста, постреливали пулеметы. Раза два ударило орудие — стрелял, по-видимому, зарытый в землю немецкий танк. Зато на противоположном берегу Дуная, не давая противнику поднять головы, густо рвались снаряды бригадного артдива и полка тяжелых минометов. Багряные венцы разрывов метались по песчаной отмели, наполовину затопленной по-весеннему разлившейся рекой, по стенам и площадкам Губертовской плотины, перескакивали со строения на строение, с улочки на улочку, вспыхивали повсюду, где могли быть немцы. Стена огня полукольцом окружила все подходы к мосту со стороны Кайзермюлена, не давая противнику возможности наблюдать, что происходит на мосту и на той его стороне, которая выходила в Пратер.