Лазарев поправил каску, сунул пистолет за борт ватника и вышел.
Штаб батальона размещался теперь в разбитом кирпичном домишке метрах в двадцати от Губертовской плотины, в полуподвальной длинной и узкой комнате без окон, с одной дверью, выходящей во двор. «Хорошо, что я заставил Катю остаться в тылах, — подумал Талащенко. — А то как прижмут, хоть в Дунай прыгай».
Краснов посмотрел на часы.
— Когда подойдет бригада?
— Минут через сорок.
Перестрелка на передовой усилилась. Отчетливо слышались орудийные выстрелы. Вокруг командного пункта стали чаще рваться снаряды. Коптилка погасла.
— Ночь в Крыму, все в дыму! — невесело усмехнулся Талащенко. — Петин здесь?
— Здесь! — откликнулись из темноты.
— Пошли!
Послышался топот ног по ступенькам вверх. Дверь во двор распахнулась, и в подвале стало светлей. Краснов поднялся и тоже пошел за комбатом и Петиным, связным от взвода ПТР.
Они уже лежали около угла здания. Краснов подполз к ним, плечом почувствовал плечо Талащенко.
— Петин! — позвал командир батальона.
— Передай командиру взвода — пусть выходит на набережную правее этой трубы. И сам бегом сюда. Понял?
— Понял, товарищ гвардии майор!
Связной, брякнув автоматом, пополз за угол дома.
Землю встряхнул новый тяжелый взрыв. Мгновенная, как молния, синевато-оранжевая вспышка осветила лицо Талащенко. Замполит успел увидеть только его глаза, неподвижно устремленные вдаль, усталые и печальные. По каскам зашлепали комья земли.
— В штабе есть противотанковые гранаты?
— Немного есть, — ответил командир батальона.
Снова ахнул немецкий снаряд. Послышался шум автомашины, скрип тормозов, чья-то громкая ругань.
— Кого там принесло?
Талащенко поднялся и перебежал к противоположному углу домика. Отсюда был хорошо виден оставшийся в тылу батальона Имперский мост и ведущая от него в Кайзермюлен широкая улица с трамвайной линией посередине. На улице, приткнувшись к тротуару, стоял грузовик. Какие-то люди, озаренные светом разрывов и взлетающих над домами ракет, осторожно сгружали с машины длинные тяжелые ящики. «Рябов... Противотанковые гранаты... » Два человека, их трудно было узнать в темноте, пригибаясь, бежали по улице к штабу батальона. Опять разорвался немецкий снаряд. И те, кто возился около машины, и те, которые пробирались на КП, упали. Вверху засвистело еще раз. Мина громыхнула между домиком, где помещался штаб, и Губертовской плотиной. Над головой Талащенко, в искрошенный кирпич стены, жужжа, врезались осколки,
Двое, лежавшие неподалеку на тротуаре, вскочили. Теперь Талащенко узнал их. Впереди бежал Чибисов, за ним — Катя.
Командир батальона рванулся им навстречу, обхватил Катю за плечи и, скорее ощущая, чем слыша свист, нарастающий в черном, полном сполохов небе, вместе с ней упал на холодный, как камень, асфальт.
— Дурочка! — крикнул он, прикрывая собой Катину голову. — Дурочка! За каким чертом! Я же сказал... Я приказал тебе не ехать сюда!..
Он потащил ее за собой, к подвалу, зло толкнул в зияющую чернотой дыру двери:
— Смотри, ступеньки!
Их догнали Краснов и Чибисов, загрохотали следом по лестнице вниз. На пустынной, примыкающей к плотине набережной опять стали рваться снаряды.
В углу у телефониста уже горела коптилка. Чибисов, видно еще не пришедший как следует в себя, покачивал головой, потом достал сигарету, закурил.
— Я где-то потеряла пилотку, — сказала Катя, кротко глядя на Талащенко. — Просто не представляю.
— Здесь, сестрица, можно и голову вместе с пилоткой потерять, — невесело пробормотал кто-то из связных.
Командир батальона обернулся на голос:
— Остряки! Всем связным и телефонистам — за гранатами! Чибисов, веди!
— Есть! — командир управления несколько раз подряд затянулся сигаретой. — Пошли, пехота!
Чибисов и солдаты, кроме дежурного телефониста, ушли. В распахнутую дверь потянуло прохладой и запахом гари.
— Глупо! — сказал Талащенко, садясь рядом с телефонистом и укоризненно глядя на Катю. — Извините, но это просто-напросто глупо...
Обиженная его тоном, Катя вскинула голову:
— Я фельдшер батальона, и мое место... Ой, кровь! У вас кровь!..
Она быстро расстегнула сумку, достала бинт.
— Откуда кровь? — спросил Талащенко.
— Не знаю... Вот на щеке и за ухом... И вот на голове. Нагнитесь, я быстренько...
Мощный, тяжелый удар потряс весь домик. С потолка посыпались куски штукатурки. Коптилка опять погасла.
— Прямое! — глухо сказал Краснов.
— Свет! — крикнула Катя. — Зажгите что-нибудь!
Телефонист включил карманный фонарик. Тень от Катиных рук метнулась по стене. Краснов чиркнул зажигалкой.
— Ну? — спросил Талащенко, - Перевязали, что ль?
— Сейчас...
Зажужжал зуммер телефона.
— «Роза» слушает, — отозвался телефонист. — Да, да, «Роза»! Передаю! Капитан Братов, товарищ гвардии майор!..
Капитан Братов, командир третьей роты, которая уже зацепилась за три крайних квартала Кайзермюлена при выходе с Имперского моста, не говорил, а кричал, хрипло, чуть заикаясь:
— П-рорвал-лись ч-четыр-ре т-танка! Идут н-на в-вас! Ид-дут на вас!..
— Слушай, Краснов, — сказал командир батальона, швырнув трубку телефонисту. — Дело паршивое... Танки. Видно, идут по набережной...
По лестнице в подвал скатился Чибисов:
— Танки!
— Не ори! — оборвал его Талащенко. — Знаю. Ваш взвод и все связные — в распоряжение Краснова. Выполняйте!
Катиному спокойствию можно было только удивляться. «Что это, — спрашивал себя Талащенко. — Полное непонимание того, что тут происходит? »
При каждом близком разрыве телефонист весь сжимался в комок, не отводя от уха трубки. Коптилка часто гасла. Он вновь и вновь зажигал ее дрожащими грязными руками и опять, стоило только раздаться грохоту снаряда, сжимался весь, глядя перед собой остановившимися, ожидающими чего-то ужасного глазами.
— За каким чертом вы сюда приехали? — спросил Талащенко. — Видите, что здесь!
— Вижу.
В подвале их было сейчас всего трое. Связные, новый комбатовский ординарец, писарь и сменный телефонист ушли наверх навстречу немецким танкам. Оттуда, сверху, в раскрытую дверь слышались близкие разрывы гранат, автоматно-пулеметная стрельба, выстрелы танковых орудий. Связь была лишь с ротой Махоркина, но самого командира роты вызвать было невозможно. Телефонист все время отвечал одним словом: «Ушел! »
Талащенко вынимал из ящика противотанковые гранаты, когда в подвал сполз по лестнице Чибисов. Весь окровавленный, с простреленным плечом, без каски, в одной гимнастерке.
— «Тигр», — хрипло сказал он. — Рядом...
Катя бросилась к нему, оттащила в самый дальний от входа угол, где сидел телефонист, крикнула «Свети! »—и стала перевязывать. Оглянувшись на нее (она так и не посмотрела в его сторону), Талащенко взял в каждую руку по противотанковой гранате и пошел к распахнутой настежь двери.
Уже начинало светать. Над Дунаем, над горящими кое-где кварталами Пратера небо посерело. Зарева стали бледней. Очень близко пахло рекой.
Немецкий танк стоял метрах в пятнадцати от штаба батальона. Черный, огромный, с тускло отливающими алым гусеницами. Швырнуть в него гранату было нетрудно, стоило лишь приподняться и хорошо размахнуться. Но немцы, видимо, заметили выглянувшего из двери Талащенко, и рядом с ним наискосок полоснула розовой сверкающей трассой длинная очередь лобового пулемета.
Командир батальона прижался к каменным ступенькам. Рукоятки зажатых в руках гранат стали влажными. Перед тем как швырнуть одну из них, Талащенко опять обернулся.
Внизу Катя все еще перевязывала громко стонавшего Чибисова. Ей светил телефонист, став спиной к двери, чтобы свет не был виден снаружи. Коптилка в его руках тряслась, и расплывчатые черные тени шатались по исковырянной, плохо оштукатуренной стене.
Талащенко выглянул наружу, замахнулся, и опять рассветную синеву розовой трепещущей строчкой прошила пулеметная очередь. Но бросить гранату он все-таки успел. Потом швырнул вторую, не целясь, наугад, и кинулся вниз, в подвал, чтобы взять еще.