Ночью он тоже долго не мог уснуть, прислушиваясь к далекому бормотанью орудий на переднем крае. Все было, как обычно, так же, как всегда. Но вдруг ему показалось, что рядом кто-то щелкнул предохранителем автомата. Свиридов?
Вспыхнул желтый луч света. Виктор посветил прямо в лицо механику и увидел, что глаза его полны слез. В руках Свиридов держал автомат.
— Ты что? — зло прошептал Мазников. — С ума спятил?
— Не могу больше...
— Дурак! —Виктор отнял у него автомат. — Застрелиться дело невеликое. Спи!
Он поставил автомат на предохранитель и положил рядом с собой.
— Легко сказать, спи! — прохрипел Свиридов. —Горит все... Душит... К самой глотке подступает...
Виктор посветил фонариком на часы. Было половина второго. Закрыл глаза. Но дремал он беспокойно и тяжело, поминутно хватался за автомат, лежавший у него под боком, прислушивался, что делает Свиридов. И опять думал. О ребятах из «девятки», о погибшем отце, о Ниночке Никитиной... Она наверно уже знает, что его танк остался у немцев и сгорел. Кто-нибудь из ребят наверняка попал тогда в медсанбат и проболтался. Как она встретила эту весть?
Перед рассветом (часы показывали без четверти шесть) Мазников сквозь сон услышал монотонный, тяжкий гул самолетов. Сначала он подумал, что это ему приснилось или показалось. Но нет: в небе над самым сараем действительно шли самолеты. Виктор встал, осторожно пробрался к дыре в крыше, хотя прекрасно понимал, что не увидит ничего. И он не увидел ничего, кроме холодно и спокойно мерцавших звезд да далеких желто-багряных зарев на юге и юго-востоке по всему горизонту.
Самолеты шли волна за волной, и наконец гул их медленно угас вдали, на западе.
«Наши... Видно, пошли Веспрем бомбить».
9
Пока здесь, на южных берегах озера Веленце, вдоль шоссе Секешфехервар — Цеце и канала Шарвиз и днем и ночью не прекращались танковые схватки, не умолкал огонь советской артиллерии и не смыкала глаз пехота, в тылу фронта — на окраинах Будапешта, на восточном и западном берегах Дуная — сосредоточивались свежие войска. Сюда прибывали стрелковые дивизии и артиллерийские бригады, самоходные полки, механизированные и танковые корпуса.
Третий Украинский готовился наступать. Шесть дунайских переправ (пять наплавных мостов и один паром) работали круглые сутки. Снаряды и мины, бензин и газойль, хлеб и мясо, медикаменты и обмундирование непрерывным потоком текли по ним на задунайский плацдарм. Боеприпасы подбрасывались и по канатно-подвесной дороге, соединившей оба берега. Мощные насосы перекачивали за сутки по трубобензопроводу сотни тонн горючего. Приводились в порядок военно-автомобильные дороги —главные артерии, по которым в недалеком будущем предстояло питать наступающие войска.
Даже погода словно почувствовала предстоящие перемены. По утрам за последние три дня стали реже и непродолжительней туманы, почти прекратились изнурительные, по-осеннему нудные дожди. И небо временами сияло июньской ослепительной синевой.
Четырнадцатого марта утром в штаб гурьяновского корпуса на окраине Херцегфальвы приехал офицер связи из штаба армии. Приказ предписывал командиру корпуса сдать полосу одной из стрелковых дивизий, отвести части в тыл, в район города Шарбогард, в течение пятнадцатого и шестнадцатого марта пополниться там людьми и техникой и быть готовым к вводу в прорыв для развития успеха.
Гурьянов читал приказ, удивляясь этому дерзкому, пожалуй, беспрецедентному решению: прорывать оборону измотанного безуспешным наступлением противника без необходимой для подготовки удара оперативной паузы. Он мысленно перебрал наличные силы своего корпуса. Каждая часть нуждалась в пополнении и людьми и техникой. Неужели за несколько дней удастся довести их состав хотя бы до двух третей штатного?
Одновременно командиру корпуса предлагалось произвести рекогносцировку местности на участке канала Шарвиз — от Шермелеки на юге до Бебица на севере, определить выжидательные и исходные рубежи механизированных бригад и всех приданных средств, а саперный батальон временно переподчинить командиру дивизии, стоявшей в первом эшелоне. Эта дивизия, как доверительно сообщил генералу офицер связи, должна была прорывать оборону противника и обеспечить корпусу переправу через канал.
Ночью немцы продолжали обстреливать батальон Бельского из орудий и крупнокалиберных минометов. Сдавать оборону пришлось под огнем. Батальон потерял трех человек убитыми и одиннадцать ранеными. Всех их несли с собой на носилках: чтобы одних отправить в медсанбат, других с почестями похоронить.
С неба уныло моросил мелкий холодный дождь. Поеживаясь, Авдошин сидел в своем окопе рядом с Рафаэлем. Ждали телефонного звонка от старшего лейтенанта Лазарева. Взвод, прибывший занять место авдошинского, уже по-хозяйски располагался в окопах и ходах сообщения, и в короткие промежутки между разрывами мин повсюду слышались чужие, незнакомые голоса.
— Значит, ты стишки сочиняешь? — спросил Авдошин у присмиревшего Ласточкина.
— Да так, пробую.
— Получается?
— Немножко получается.
— Про любовь?
— Так, вообще...
— Ага! Значит, больше про войну. — Авдошин вздохнул. — Это верно. Сейчас про войну надо больше сочинять, людей подбадривать. А всякая там лирика подождать может. От нее только расстройство и мысли разные...
— Это точно, — кивнул Ласточкин.
Пошел пятый час утра, но звонка все еще не было. Рафаэль решил сам позвонить в роту, но, подняв трубку, сразу понял, что линию повредило или уже снимают. Он хотел доложить об этом Авдошину, но в окопе появился телефонист из ротной ячейки управления.
— Конец, товарищ гвардии сержант, — сказал он. — Сматываем удочки. Старший лейтенант приказал сниматься и следовать в назначенный район.
— Ясно. —Авдошин повернулся к Рафаэлю: — Передай командирам отделений и догоняй.
Ход сообщения обрывался у железнодорожной насыпи. Здесь все было разворочено снарядами. Спотыкаясь и скользя, Авдошин цеплялся во тьме за обломки каких-то досок и спутанную проволоку, один раз ударился коленкой о торчавший из земли рельс. Рафаэль, сопя, молча пробирался за командиром взвода.
Вышли к развалинам железнодорожной станции Аба-Шаркерестур. На фоне смутно светлевших стен маленького разбитого вокзальчика чернели обгорелые деревья. Их сухие обугленные ветки похрустывали и постукивали на ветру, как кости.
— А у нас был уже один Ласточкин, — сказал Авдошин, когда вышли на обочину шоссе южнее станции. — Ласточкин Ваня, мой тезка. Только он не поэт был, а так — парень, солдат. Улыбочкой мы его в роте звали.
Рафаэль слушал почтительно, как подобает слушать старшего по знанию, но все-таки спросил:
— Улыбочкой? Разрешите узнать почему?
— Улыбался он красиво. Погиб парень. С приказанием на мотоцикле поехал и погиб. Под Киш-Веленце дело было. В январе. Обстановочка сложилась не лучше теперешней. И погиб наш Улыбочка... Зато от окружения целый артдив спас. В батальон оттуда специальная бумага пришла. Улыбочку к награде представили. Понятно, гвардия, какой у нас народ?
— Понятно, товарищ гвардии сержант! Мне рассказывали, когда направляли. А потом капитан Краснов беседу с нами проводил. Часть наша прославленная, гвардейская. Еще с этой, как ее?..
— С Ельни, — сказал Авдошин.
— Совершенно верно — с Ельни!
— Помню, помню... Там меня первый раз ранило.
Авдошин смолк, отдавшись воспоминаниям о давно прошедших днях своей фронтовой молодости, и Рафаэль, словно почувствовав это, не задавал больше никаких вопросов.
— Авдошин? — окликнули с противоположной обочины шоссе.
— Я!
Из придорожного кювета поднялся младший сержант Быков, ставший теперь командиром первого отделения вместо Отара Гелашвили. Из-за его спины виднелся торчащий вверх футляр скрипки.