К вечеру седьмого апреля части гурьяновского механизированного корпуса, отбившие днем все контратаки противника, приняли полосу своего соседа, переброшенного для развития успеха на левый фланг, в обход Вены с запада, и перегруппировавшись вправо, вышли в район двух венских вокзалов — Восточного и Южного. Теперь перед ними, за изогнутыми, исковерканными, тускло отражающими розовое небо рельсами многочисленных железнодорожных путей, высились старинные, массивные башни и стены Арсенала, а чуть левее, наполовину закрытый безмолвным силуэтом Восточного вокзала, темнел городской парк Швейцергартен.
Специальный приказ свыше предписывал не прекращать боевых действий даже ночью, выделяя для ночных боев части, не участвовавшие в наступлении днем. Генерал Гурьянов приказал Кравчуку пропустить через свои боевые порядки бригаду, шедшую во втором эшелоне, самому на ночь выйти из боя, но быть готовым рано утром при поддержке артиллерии и танков штурмовать Арсенал.
Проверив охранение, выставленное около машин на ночь, Виктор Мазников вернулся в расположение роты, в нижний полуподвальный этаж массивного каменного здания на углу Фаворитенштрассе и пятьсот сорок шестого квартала. Судя по тяжелым столикам и разбитой стойке со стеклянной витриной около дальней от входа стены, здесь была когда-то пивная или что-то в этом роде. «Забегаловка», как «перевел на русский язык» Ленский.
Кое-кто из танкистов, главным образом те, кому предстояло сменять дежурившее сейчас охранение, уже спали. Снегирь, сгорбившись, сидел на диванчике и уныло подбирал на аккордеоне «Сказки Венского леса». За столиком, рядом со стойкой, на которой стояли две лампы-гильзы, Ленский перебрасывался в подкидного с командиром 212-й и двумя механиками. По соседству с ними четверо танкистов забивали «козла».
Виктор прошел к стойке, швырнул на нее шлем, достал сигарету, закурил.
— Ну что, комбриг, будем ужинать? — поглядел на него Ленский.
— Можно было бы.
Скрип аккордеона стих. Снегирь подошел к Мазникову, протянул ему помятый конверт:
— Письмо вам, товарищ гвардии капитан. Старшина ездил в полк и привез. От Казачка.
— Что он пишет?
— Я не читал. Вам лично адресовано.
— Ладно, посмотрим, как он там...
Письмо Кости Казачкова было не очень длинным, хотя и писал он впервые за два с лишним месяца.
«Здорово, комбриг! Привет, старики! — писал Казачков. — Привет и уважение гвардейским танкистам! Разрешите доложить? Не писал вам долго, простите меня великодушно. А не писал потому, что был настоящим доходягой и уже думал, что будет мне крышка. Обе мои ноги чуть не отвалились, но одну доктора все-таки спасли. Так что от того света я отвертелся, в рай не взяли, грехов много, а в ад не заслужил. Все-таки три с половиной года воевал верой и правдой и заработал себе прощение всевышнего тем, что порядочно фрицев укокошил. Вот и прописали мне жить на этом свете сколько захочется. Попрыгунчиком на одной ножке... »
— Хватит! — донесся до Виктора голос Ленского. — Обалдел от этого подкидного! Все! Будем ужинать. — Он позвал своего радиста: — Ребров! Трофеи на стол!
На улице, но соседству со зданием, где размещалась рота, изредка рвались мины, а когда открывалась дверь, со стороны Восточного и Южного вокзалов было хорошо слышно автоматно-пулеметную стрельбу.
«... Так что моя послевоенная житуха, комбриг, видна теперь как на ладошке, — писал Казачков дальше. — Буду в артели инвалидов дамские туфельки тачать... Смеюсь. Это на всякий случай, мирная жизнь наладится, тогда и побачим, что делать. Ну, а в твоих делах, надеюсь, полный ажур? Приветствуй от моего имени дорогую Ниночку. Привет Снегирьку, Свиридову твоему («Свиридову! » — с горечью повторил Мазников) и всем нашим гренадерам... — Казачков перечислял с десяток фамилий. — А тех, кто полег в бою, помяни добрым словом и пропусти в память о них чарочку при удобном случае. Черкни, как житье-бытье. Пробуду я в госпитале еще, видно, месяца два, а может, и больше. Будь здоров, не чихай и не кашляй! Твой Костя».
На ступеньках каменной лестницы послышались шаги.
— Кажется, первая?
Виктор обернулся, даже в полутьме узнал командира полка, одернул комбинезон, кинулся навстречу Рудакову и в трех шагах от него замер по стойке «смирно»:
— Товарищ гвардии полковник! Первая танковая рота согласно приказу отдыхает. Охранение выставлено. Никаких происшествий не случилось. Командир роты гвардии капитан Мазников.
Рудаков протянул ему руку:
— Здравствуйте! — Потом прошел на середину комнаты. — Здравствуйте, товарищи!..
Танкисты нестройно поздоровались в ответ.
— Устроились вы, по-моему, неплохо, даже жаль тревожить. Но отдых — отдыхом, а дело — делом. — Командир полка обернулся к Мазникову: — План Вены, конечно, есть?
— Есть, товарищ гвардии полковник.
— Клади на стол. Надо с вами кое-что уточнить.
Виктор расстелил на столе большой план Вены, разгладил
его руками, пододвинул поближе лампу.
— Задача — брать Арсенал, — сказал Рудаков. — Но надо уточнить маршрут выдвижения. Мы стоим здесь, — командир полка ткнул огрызком карандаша в один из ближних к центру кварталов Фаворитенштрассе. — По прямой до Арсенала пустяк. Но почти все эти улицы просматриваются из Пратера и с казарм Альберта. Выдвигаться на исходные будете в обход, чтобы зайти в Швейцергартен с севера. Там немедленно свяжетесь с командиром первого мотострелкового батальона гвардии майором Талащенко. Он будет на своем КП, вот здесь, к пяти тридцати. Во время атаки рекомендую... да нет, не рекомендую, а приказываю: от пехоты не отрываться и вперед не выскакивать. У немцев тут сильные противотанковые средства. Артиллеристы постараются их подавить, но все-таки имейте это в виду. За полчаса до выхода доложите мне готовность. Все ясно?
— Все, товарищ гвардии полковник! — сказал Виктор.
— Ну а сейчас ужинайте и до трех тридцати спать!
В пять утра, еще было темно, батальон Талащенко начал поротно выдвигаться на исходные позиции к Арсеналу.
Над южной частью Вены стелился желтый свет ракет. Роты старались идти молча и быстро, прижимаясь к теневой стороне улиц. По Виднер-Гюртель, которую до сих пор обстреливал противник, обошли широкую привокзальную площадь с вывернутыми из земли, криво торчащими вверх трамвайными рельсами, броском по отделениям вырвались на Ландштрассе. Слева остались аккуратно подстриженные деревья Бельведера. Швейцергартен темным и таинственным, как ночное кладбище, массивом лежал теперь с правой стороны за рваной решеткой ограды.
Костлявые ветки деревьев, кое-где уже с мелкими, только распустившимися листочками, изредка похрустывали над головами солдат, закрывая черно-розовое с желтыми отсветами небо. Ближе к Арсеналу, вдоль железнодорожной ветки, проходящей через Швейцегартен и соединяющей Восточный вокзал с Северным в Пратере, рвались мины, и иногда там же, за стволами деревьев и темными округлыми валами стриженого кустарника, были видны стремительные, полого изгибающиеся трассы пулеметных очередей. От них исходило розовое пульсирующее сияние.
В центре сада, на круглой площадке, от которой в три стороны — на Ландштрассе, к Восточному вокзалу и к Арсеналу расходились широкие, обсаженные старыми деревьями аллеи, роты встречал Лазарев, в распахнутом ватнике, в сбившейся на затылок каске. Он указал первой ее место, поболтал немного с Махоркиным и пошел к командиру батальона. Его наблюдательный пункт находился на втором этаже маленького здания железнодорожной станции, почти в самом восточном углу Швейцергартена.
Стало светать. Зарева над городом побледнели, осветительных ракет было меньше, на юго-востоке, загораживая собой первую, сине-серую полосу рассвета, начал смутно вырисовываться за деревьями угрюмый, чем-то напоминающий средневековые рыцарские замки главный вход Арсенала.