Авдошин затянулся, медленно выпустил густую струю дыма.
— Памятник бы на этой горе, вот здесь, где мы сидим, поставить! — сказал он. — Всем, кто погиб. Ване Ласточкину, Приходько Феде, Садыкову, лейтенанту Волобуеву, замполиту нашему, капитану Краснову...
— А замполиту памятник пока не требуется! — раздался вдруг у него за спиной веселый хрипловатый голос.
Помкомвзвода оглянулся и остолбенел с дымящейся самокруткой в руке — прислонившись к выступу каменной стены, перед ним стоял капитан Краснов, живой и невредимый. Авдошин открыл рот и замигал от изумления. Он же сам, собственными своими глазами видел его неподвижно распластанное тело там, в двух десятках метров от дзота, прижавшего к земле почти полбатальона!
Улыбнувшись, замполит очень внимательно, словно ничего не понимая, глядел на него.
— Н-ну, чего ж ты з-замолчал? — слегка заикаясь, спросил он.
— Так вы ж... Товарищ гвардии капитан!.. Живы! — еще не веря собственным глазам, сказал помкомвзвода. — Вы ж там лежали...
— Перехитрил я немцев, ребята! — Краснов присел, потянулся к авдошинскому кисету. — Решил убитым притвориться, чтоб они со своим пулеметом от меня отвязались. Шнур поджег, руки в стороны, голову набок... Поверили, перестали стрелять...
— Ловко, товарищ гвардии капитан! Честное слово! Прямо это как в сказке!..
— А насчет памятника ты, сержант, правильно сказал, — продолжал замполит, глядя прямо перед собой. — Тут ему просторно будет. У всего города на виду. Как у всего мира!
Батальон получил приказ передислоцироваться в северо-западную часть Буды. К вечеру, чуть потеснив соседей, он занял отведенный ему участок. Не знакомый с общим ходом боев, замыслами и планами командования, Талащенко никак не мог вникнуть в суть этого маневра. Тем более что приказ, полученный им ночью, звучал при сложившейся обстановке несколько странно: активных наступательных действий пока не предпринимать, закрепиться поосновательней, с расчетом на жесткую оборону.
Все разъяснил приехавший в штаб подполковник Кравчук, как всегда чисто выбритый и распространяющий вокруг себя запах крепкого одеколона.
— Дело тут очень простое, — сказал он, расстелив на коленях вынутый из планшетки план Будапешта и посвечивая себе карманным фонариком. — Отсюда, из района северо-западнее Розовой горы, наступать нам нет смысла. У немцев здесь господствующие высоты и сильные укрепления внутреннего оборонительного кольца. Идти здесь в лоб — только людей гробить. Паши давят на противника вдоль Дуная. Как тиски. Как два пресса!
Талащенко начал понимать.
— Значит, если он решит прорываться..,
— Вот именно! — кивнул Кравчук. — Если он решит прорываться, то у него только одна дорога — на северо-запад. Это самый близкий путь к своим. Во-первых, тут леса. А во-вторых, до Бичке километров сорок, до переднего края — максимум сорок пять.
— Теперь все ясно.
— Тебе будет придана танковая рота. — Кравчук начал свертывать карту. — Организуй взаимодействие. И не очень-то смирно себя веди, при возможности улучшай позиции. Тут тебе полная свобода. Но главное, конечно, не допустить прорыва. Есть вопросы?
— Вопросов нет.
— Тогда держи! — Кравчук протянул ему руку. — Поеду встречать второй. Он где-то на подходе.
Открытый «виллис» командира бригады круто развернулся и, мигая красными задними огоньками, скрылся во мгле ран них февральских сумерек.
Штаб батальона опять разместился в бункере. Но этот бункер но был похож на тот, в котором штаб находился перед штурмом Геллерта. Разделенный толстыми каменными простенками па бесчисленное множество отсеков, он был набит перепуганными молчаливыми людьми. Старики, женщины, ребятишки, надевшие на себя все теплое, принесшие с собой перины, матрацы, подушки, одеяла, боязливо жались к мокрым холодным стенам. Когда Талащенко увидел этих людей впервые, он приказал Чибисову перенести штаб куда-нибудь по соседству. Но командир взвода управления только пожал плечами.