— Я!
— Трех человек и — со мной!
— Есть!
Минут пять спустя Авдошин, Гелашвили, Бухалов и еще два солдата, пригибаясь и держа наготове автоматы, пробрались по пустынному садику наперерез обнаруженной группе противника.
Немцы по двое шли вдоль низенького садового заборчика, растянувшись в длинную унылую колонну. Их было человек сорок. Авдошин упал на снег и коротким жестом приказал остальным: «Ложись! »
— Покосим, а? Товарищ гвардии сержант! — прошептал подползший к нему Бухалов. — В один момент покосим.
— Отставить! Передай по цепи: как я поднимусь, дать очередь. Только повыше. Надо живьем взять.
— Есть!
Подождав немного, Авдошин оглянулся. Гелашвили рукой показал, что все в порядке, приказ понят.
Немецкие солдаты, ничего не подозревая, продолжали спокойно идти вдоль заборчика.
«Пора! » — сказал себе Авдошин, когда до них осталось метров сто. Он вскочил, и в ту же секунду за его спиной полоснули очередями четыре автомата. Немцы заметались, падая в мокрый снег.
— Хенде хох! — заорал помкомвзвода.
Он стоял между деревьев, как сказочный богатырь, широко расставив ноги и не сводя с немцев автомата. Один из немецких солдат, бросив винтовку, встал с поднятыми руками и отрывисто, задыхаясь, выкрикнул:
— Мы... идем... русска плен!..
На его почерневшем заросшем лице скользнуло что-то наподобие улыбки. Он оскалил желтые зубы и повторил:
— Мы идем русска плен... Кушать... Гитлер капут!
— Что, приспичило? — весело спросил Авдошин. — Поумнели?
Немец не понял его, пожал плечами, оглянулся на своих. Те, тоже побросав оружие, поднимались с земли, отряхивали грязные шинели. Подошли Гелашвили и Бухалов.
— Рады черти, что легко отделались! — кивнув на пленных, сказал помкомвзвода. — Эй, фриц! — крикнул он низенькому толстому солдату с опухшим лицом. — Собирай оружие!
— Was, wollen Sie?
— Волей-неволей, а поработать придется!
— Was?
— Ваффен! Ваффен! Оружие! Ферштеен? — Авдошин дернул немца за пояс. — Снимай и связывай!
Пленный радостно закивал:
— Bitte! Bitte!
Он послушно расстегнул широкий ремень с пряжкой, на которой выпуклыми буквами тускло блестела надпись «Gott mit uns» («С нами бог»! ), и, действительно догадавшись, что от него хотят, связал в охапку штук шесть валявшихся на снегу винтовок. Другой немецкий солдат проделал то же самое под наблюдением Отара Гелашвили. Третьим командовал принявший начальственный вид Бухалов.
— Шнелль! Шнелль! Любишь кататься, люби и саночки возить! — Авдошин шлепнул пленного рукавицей по толстому заду, —Ишь какую казенную часть отрастил! Небось, колбасник?
Немец обернулся, опять ощерился в улыбке желтыми зубами.
— Рус зольдат гут!
— А ты диплома-ат! Ясно «гут», если вам капут!
Наконец винтовки и автоматы были собраны. Толстый немец подскочил к Авдошину, вытянувшись, козырнул.
— Ест!
— Чего?
— Ваффен ест! — немец показал на связанное оружие.
— А! — догадался помкомвзвода. — Не «ест», а «есть! », Ферштеен? Давай строй свою вшивую команду!
— Wаs?
— Строй! — Авдошин знаками и жестами объяснил, что надо делать. — Айн, цвай, драй! Ферштеен?
Немец опять закивал и заулыбался, что-то прикрикнул на своих, и через минуту колонна была построена.
— Дисциплинка! — ухмыльнулся Бухалов, подкидывая в руке автомат. — Знают, с-суки, чье мясо съели!..
Гелашвили засмеялся одними глазами:
— Они думают, что Авдошин генерал.
— Не меньше, — согласился Бухалов. —Вид у него вполне!..
Помкомвзвода нахмурился:
— Бросьте вы, ребята, трепаться! Ком, ком! — крикнул он толстому немцу. Пошли! Ком!
— Ку-шать? - спросил тот.
—Да, да, кушать! разозлился Авдошин. — Накормят вас, паразитов, не бойтесь!...
К концу дня Никандров со своей полуторкой появился в тылах, на окраине Буды. Здесь на улицах группами, громко о чем-то разговаривая, уже толпились мадьяры.
«Все, — рассуждал сам с собой старшина, сидя на подножке машины. — Раз народ из бункеров повылазил, значит дело идет к концу».
Карпенко, в белоснежном фартуке и в таких же белоснежных нарукавниках, ловко орудуя черпаком, кормил солдат тыловых подразделений. Он уже закрывал свою «контору», когда возле кухни, пробравшись через обвалившуюся стену соседнего дома, появились две маленькие тонконогие фигурки — мальчик и девочка. Они остановились шагах в десяти от машины, шмыгая носами и поглядывая то на Карпенко, то на Никандрова. У старшины как-то тяжко и тягуче заныло сердце. В свете уходящего дня он почти не различал лиц этих двух ребят, но они показались ему бледными, худыми и большеглазыми. Никандров улыбнулся, поманил ребятишек рукой. Те нерешительно подошли. Забыв, что они все равно не поймут по-русски, старшина спросил: