К обеду взвод был полностью укомплектован. Старички и новички успели за котелками перезнакомиться и, пообедав, вдоволь наугощаться махоркой. Авдошин дал взводу полную свободу, а сам пошел поболтать со Степой Никандровым.
В расположение роты он вернулся, когда уже стемнело. Его взвод, в котором и после пополнения фактически не было и трех полных отделений, занимал половину хилого, с маленькими окошками домика, закопченного, полного мышей и тараканов. Споткнувшись обо что-то в непроглядной тьме заваленного всяким хламом коридорчика, Авдошин распахнул дверь, и в нос ему шибануло крепким духом махорки, запахом шинельного сукна, портянок и сырых, еле тлеющих дров. Почти половина взвода вповалку лежала на полу, храпя, вздыхая, густо дымя самокрутками. Горбачев и Ленька Бухалов топили печурку. Посередине комнаты, у стола, брился опасной бритвой Варфоломеев. Оранжевые блики света от лампы-гильзы скользили по его жидко намыленному лицу. Рядом примостился Рафаэль. Шевеля губами и часто поглядывая в потолок, он что-то писал огрызком карандаша в толстой потрепанной тетради.
Авдошин сиял шинель и ушанку, бросил их па пустую, видимо оставленную для него кровать, присел к столу:
— Письмишко кропаешь?
Веснушчатые щеки Рафаэля порозовели.
— Да вот, товарищ гвардии сержант, так себе...
— Сие есть тайна великая и страшная! — сказал вдруг Варфоломеев, воздев руку с бритвой.
Бухалов хохотнул:
— Стишочки, как я понимаю, пописывает, талант-самородок!
— А чего ты ржешь? — оглянулся Авдошин. — Пусть пишет. Ты вот, может, и рад бы написать, да котелок не соответствует. — Он похлопал Рафаэля по плечу. — Трудись, трудись, гвардия! И Бухалова обязательно опиши, какой он трепло.,.
Нежные и грустные звуки скрипки раздались вдруг в темном, самом дальнем от двери углу. «Быков», — догадался Авдошин.
— Настраиваешь? — спросил кто-то.
— Надо после марша, — ответил Быков,
— Ты сыграл бы чего-нибудь.
— Минуточку!..
Опять, сначала басовито, потом печально-певуче запела струна.
— Давай, Юрочка, сыграй, — разглядывая в осколок зеркала порезанную скулу, сказал Варфоломеев. — А то я сейчас вместо скрипки завою. Ф-фу!.. Ну и бритва у тебя, Бухалов! Пока побреешься, кровью изойдешь!
— Уметь надо! — огрызнулся тот. — Нечего на бритву кивать, если руки кривые. Бритва высший класс, экстра! Еще мой дед в первую мировую войну брился...
Быков начал играть неожиданно и так, словно играл для себя, только для себя. Никому не знакомая мелодия была торжественной и грустной. Неторопливо лилась она из-под смычка, и ею, казалось, был напоен весь воздух избы — тяжелый, прокуренный едкой махрой. Голоса притихли. Положив руки на раскрытую тетрадку, молча и мечтательно глядел на огонь лампы своими желтыми кошачьими глазами Рафаэль. Варфоломеев перестал бриться. Смолк что-то бурчавший себе под нос Бухалов. Гуще и синей стали слоистые, неподвижно застывшие под темным потолком клочья махорочного дыма.
— Н-да! — восхищенно сказал Авдошин, когда Быков перестал играть. — Ну, гвардия, молодец! Честно! Ты самоучка или как?
— Со второго курса консерватории.
— Значит, у Чайковского учился?
— Да. В Московской, имени Чайковского.
— И чего ж, в военкомате тебе не могли бронь дать?
— Я сам в армию ушел. — Быков бережно положил скрипку в футляр. — Сначала в ополчение. В сорок первом. А потом — как все.
— И, значит, каждый день тренируешься.
— Если есть возможность. Для рук необходимо.
— Так, так. — Авдошин достал свой кисет. — Тебе бы, гвардия, в корпусной клуб — там оркестр у них.
— Не от меня зависит. Сам проситься не буду.
— Ладно. Я с полковником Дружининым при случае поговорю, — с небрежной солидностью сказал Авдошин, прикуривая от лампы. — Он мужик правильный! Попрошу, чтоб тебя послушал.
— А это кто такой?
— Начальник политотдела корпуса. Ты ж для ихнего оркестра целый клад. —Авдошин взглянул на часы. —Ого! Отбой, гвардия. Всем спать! Завтра нашему взводу в наряд.
... Никто, кроме часовых и патрулей, не видел, как именно в это время со стороны штаба бригады в штаб батальона на полном газу пролетел без света дежурный мотоциклист с пустой коляской. А через пять минут он проехал обратно, уже с пассажиром. В коляске, сонный, срочно поднятый с постели, покачивался командир первого мотострелкового батальона гвардии капитан Бельский.
Старшего лейтенанта, нового командира танкового взвода, звали Владимиром Ленским. «Не хватает еще Евгения Онегина! » — подумал Виктор, разглядывая его с ног до головы, чистенького и приглаженного. Поняв, что его сейчас оценивают по всем статьям, Ленский кротко улыбнулся и спросил: