— Раздевайся, будешь ангелом, — сказал Быков.
— А я и так вроде ангела, с известием.
Авдошин подошел к двери, стряхивая с себя воду:
— С каким таким известием?
— Командир батальона лично вас вызывает, товарищ гвардии сержант!
— Лично?
— Лично! По телефону позвонил.
Авдошин торопливо вытерся, оделся. Напялив на мокрые, кое-как расчесанные волосы ушанку, он сунул Рафаэлю сверток с полотенцем и старыми портянками:
— Домой занесешь! И вот еще одно дело. — Авдошин достал из кармана адресованное Гелашвили письмо. — Ответственное дело. Прочти — и сразу поймешь. Надо, в общем, ответ составить. Чтоб, понимаешь, за душу брало. От имени взвода. Так что действуй!
В домике штаба батальона, в комнатке с низким закопченным потолком, вокруг стола, па котором были навалены газеты, бумаги, топографические карты, сидели Бельский, Краснов и старший лейтенант Рябов. Авдошин по всем правилам доложил комбату о своем прибытии. Улыбаясь, Бельский поднялся над столом и с преувеличенной торжественностью сказал:
— Приказом командующего армией от десятого марта сего года гвардии сержанту Авдошину Ивану Ермолаевичу присвоено звание гвардии младший лейтенант.
Авдошин был ошеломлен.
— Приказом командира бригады от двенадцатого марта сего года, — продолжал Бельский, — гвардии младший лейтенант Авдошин Иван Ермолаевич утвержден в должности командира первого взвода первого мотострелкового батальона.
Что говорят в таких случаях, Авдошин не знал. Он стоял перед столом, переводя взгляд с комбата на замполита, с замполита на помпохоза и с помпохоза опять на замполита и на комбата.
— Поздравляю вас, Авдошин, —сказал, протягивая ему руку, Бельский. — Рад за вас! Думаю, еще послужим вместе. Хорошо послужим!
— Точно, товарищ гвардии капитан, послужим! Спасибо вам! Разрешите...
— Не все, не все, товарищ гвардии младший лейтенант! — весело остановил его Краснов. — Не все!..
Он взял у Рябова небольшой сверточек, встал, развернул его. В сверточке оказались две пары полевых темно-зеленых офицерских погон.
— Прошу! Желаю вам, чтобы вы носили их с честью, Авдошин, и дослужились.... ну, хотя бы до маршала!
— Спасибо, товарищ гвардии капитан! — повторил окончательно растроганный Авдошин.
— И опять еще не все. — Краснов протянул ему какую-то бумагу: — Накладная на офицерское обмундирование.
Авдошин шел из штаба батальона и все еще не верил в то, что случилось. Точнее, он не мог понять тех чувств, которые переполняли его сейчас. Радость? Несомненно. Но было и еще что-то такое, что очень походило на страх. На страх перед большой ответственностью, перед большим и серьезным спросом. А может, ото зря, что ему дали звание и взвод? Может, зря, а? Сумеет ли оправдать доверие? И он вспомнил. Точно такие же чувства бушевали в нем полтора месяца назад, в конце января, когда полковник Дружинин вручил ему кандидатскую карточку. Тогда тоже стоял по-весеннему солнечный день, но земля еще была покрыта подтаявшим, посеревшим снегом. А сегодня вдоль низенького перекошенного заборчика, окружавшего дом, где размещался штаб батальона, уже пробивалась робкая, как зеленый пушок, первая весенняя трава.
«Чудеса! — думал Авдошин. — Суждено домой после войны вернуться, дочка родная не узнает. Был обыкновенный колхозный кузнец, любил на праздники погулять, повеселиться, стопочку пропустить, никаких особых планов не строил и на
многое не рассчитывал... А теперь — кандидат партии, офицер, командир взвода, два ордена, четыре медали... Чудеса, да и только! »
10
Госпитальный парк, спускавшийся по отлогому склону к Тиссе, был насквозь просвечен косыми лучами невысокого мартовского солнца. Стояло теплое, безветренное и сухое утро. Пахло прелой прошлогодней листвой, оттаявшей землей, свежими, вот-вот готовыми лопнуть почками. По расчищенным, в солнечных пятнах, дорожкам, накинув на синие халаты шинели, бродили выздоравливающие раненые. Иногда среди деревьев мелькал белый халат врача, медсестры или солдата-санитара. Здесь, в тихом городке на Тиссе, был уже такой глубокий тыл, что порой трудно верилось в то, что где-то есть передовая, и в то, что вокруг всеобъемлющая весенняя солнечная тишина...
Талащенко присел на покосившийся садовый диван, закурил. Долго разглядывал обгоревшую спичку, потом легким щелчком швырнул ее на противоположную сторону аллеи, в гущу прошлогодней грязно-бурой травы.
Тоска, тоска... От вынужденного безделья, от нудного однообразия госпитальной жизни, от постоянного ожидания, когда же наконец выпишут.