Никаких подробностей о положении дел на фронте, о том, где находится гурьяновский корпус, что делает, воюет ли, стоит ли в резерве, Талащенко не знал. Неразговорчивый майор-кавалерист из гвардейского Донского казачьего корпуса, прибывший в госпиталь неделю назад, немногословно ответил на его вопрос:
— Знаю гурьяновцев. Воевали рядом. Бьют там наших. По сотне танков на батальон бросает.
После обеда, вернувшись из столовой, Талащенко провалялся на койке до самого ужина. Потом спустился в столовую, а оттуда, прежде чем вернуться в многолюдную палату выздоравливающих, пошел, как всегда, в клуб. Там был радиоприемник, и почти все ходячие раненые приходили сюда перед отбоем послушать последние известия.
Погода резко переменилась. Вдоль узкой, посыпанной битым кирпичом дорожки шумели темными вершинами высокие сосны. Небо было непогожее, черное. В одном окошке на первом этаже третьего корпуса, между рамой и светомаскировочной шторой, золотилась узкая полоска электрического света.
В клубе, которым называли единственный в этом здании большой зал, где по субботам и воскресеньям показывали кино, было уже много народу. Ярко горели электрические лампочки, и под потолком слоями плавали голубовато-сизые слоистые облака табачного дыма. Около окна, напротив входной двери, лихо стучали костяшками домино любители «козла». Кое-кто просматривал подшивки газет и журналов... Негромкий гул голосов, крепкий запах махорки, шелест переворачиваемых страниц — все это было давно знакомо Талащенко, с того самого дня, когда ему разрешили ходить.
Кивая на ходу знакомым, он неторопливо пробрался в дальний конец зала, туда, где на тяжелой треноге стоял запертый, похожий на чемодан аппарат кинопередвижки и неподалеку на столике — батарейный радиоприемник. Один из раненых, увидев, что Талащенко с костылем, уступил ему табуретку, а сам, ловко скрестив ноги, пристроился рядом на полу.
Официальный хозяин радиоприемника, клубный киномеханик, экономил питание (батареи были старые, а аккумулятор давно требовал подзарядки) и поэтому включал радио только перед самыми последними известиями. В динамике приемника постоянно хрипело и свистело, киномеханик метался от рукоятки к рукоятке, потел и чертыхался, но как раз к тому моменту, когда диктор произносил свои первые слова «Говорит Москва! », всегда все было в порядке.
Эта картина повторилась и сегодня. Диктор читал сводку Совинформбюро медленно и торжественно. 3-й Белорусский фронт вел бои юго-западнее Кенигсберга, уничтожая восточно-прусскую группировку войск противника. Продолжали наступление в лесистых Карпатских горах войска 2-го Украинского. А в Венгрии... В Венгрии северо-восточнее и восточнее озера Балатон атаки танков и пехоты противника успешно отбивались нашими частями. В боях за тринадцатое марта в этом районе огнем нашей артиллерии уничтожено тридцать девять немецких танков и самоходных орудий и, кроме того, подбито и подорвалось на наших минных полях сорок шесть танков и самоходных орудий противника.
«Где-то там, у Балатона, наверно, и мой батальон, — думал Талащенко, слушая спокойный и очень отчетливый голос диктора. — Где-то там и мои ребята... И там же — Катя. Когда я увижу их всех? И всех ли? »
Он, не мигая, глядел на сизый дымок сигареты. Чуть-чуть ныла нога. Опять холодная, непроходящая грусть сжала сердце...
Чужой басовитый голос оборвал его невеселые раздумья. Насмешливо пожимая могучими плечами, высокий бритоголовый человек в синем халате, сидевший на краешке стола около приемника, говорил:
— А союзнички-то наши ярдами продвигаются, по деревеньке в день берут. Не война, а сплошное удовольствие!
— По одной деревеньке и по пять-шесть тыщ пленных, — добавил кто-то.
— Ничего удивительного! Фрицы, брат, знают, чье сало съели и кому выгодней сдаваться. Ты еще погоди. Приспичит, они там фронт откроют, а все свои войска на восток, под Берлин, бросят.
В Москве, па Спасской, пробило двенадцать. Отзвучал гимн. Раненые, переговариваясь, стали расходиться по палатам.
Ветер по-прежнему шумел в густых, невидимых вершинах сосед. На дорожках темного парка слышались неразборчивые голоса, смех. Кто-то жидким тенорком негромко запел:
И сразу же смолк под общий, заглушивший песню хохот.
Талащенко догнала Лена, медсестра их отделения, девица говорливая и весьма бесцеремонная, взглянув на него сбоку, так, что ему почудился во тьме блеск ее глаз, вызывающе сказала: