А между озерами Балатон и Веленце весь этот день висела над передовой тяжелая, тревожная тишина. Наступать здесь немцы уже не могли. Они выдохлись, остались без резервов. Перебросить же часть своих сил на север, на помощь обороняющимся войскам Балька и Гилле, Дитрих боялся. Потянешь за собой русских.
Ночью командующий 6-й немецкой танковой армией СС приехал на свой наблюдательный пункт. Как каменный сидел он у амбразуры НП, наблюдая за поведением противника, каждую минуту ожидая начала артиллерийской подготовки русских. Но занялся рассвет, встало солнце. А русская артиллерия молчала. Прошел еще час. Прошел другой. Прошел третий. Никаких признаков готовящегося удара. И это действовало на нервы хуже, чем любая бомбёжка, любой, самый губительный, самый страшный огневой налет. «Что это? — спрашивал себя Дитрих. — Хитрость? Психологический маневр? Или они просто здесь еще не готовы? » И вдруг он понял: здесь его пока и не собираются трогать. Его армию просто-напросто обойдут с севера и загонят в мешок. Устроят новый «котел», если он не сумеет отвести остатки своих танковых дивизий.
Дитрих поднялся, распахнул дверь блиндажа, медленно спустился к ждавшему его бронетранспортеру. Теперь предстояло самое неприятное: докладывать Гитлеру и просить у него санкции на отступление.
2
Целый день Виктор Мазников пролежал в своем укрытии на чердаке сарая, прислушиваясь к далекому гулу артиллерии, Иногда ему казалось, что он слышит шум танковых моторов и даже выстрелы танковых пушек. Но это, действительно, ему только казалось. Пушки стреляли далеко на севере, а на востоке и на юге, то есть там, откуда раньше всего и вернее всего могло прийти спасение, там стояла необъяснимая, непонятная тишина.
Немцы, въехавшие во двор на мотоциклах и бронетранспортере, пробыли здесь почти целый час. Ели какие-то консервы, что-то пили, перебивая друг друга, о чем-то спорили. Из всех сказанных ими слов Виктор понял только несколько: «штаб армии», «канал», «русские», «Секешфехервар». Исчезли они так же неожиданно, как появились. Пулеметными длинными очередями затрещали моторы их мотоциклов, пыхнули дымком выхлопные трубы, тяжело проскрежетал гусеницами бронетранспортер, и опять стало тихо.
Но весь этот час Виктор не сводил с немцев глаз, лежал не шевелясь и именно в это время, за этот мучительно долгий час принял решение: как стемнеет, похоронить Свиридова и уходить на восток. Карта есть, к автомату — полный диск, к ТТ — две обоймы. «Матчасть в порядке. — Он погладил обросший, уже переставший быть колючим подбородок. — Посчастливится к своим выйти, не узнают, черти! »
В шестом часу начало темнеть. Виктор спустился вниз, нашел лопату с обломанной рукояткой (он приглядел ее в льнем углу сарая еще днем), вышел и завернул за угол.Здесь на покатой полянке был до войны, судя по всему, виноградник. «Другого места я сейчас не найду для тебя, старшина. И никакого памятника тебе не поставлю. Буду жив, приду сюда вместе со своей ротой. Тогда и отдадим мы тебе все воинские почести. Ты заслужил их, славный наш «бог вождения»! А пока прости... »
Копать было трудно. Тяжелая мокрая земля налипала на лопату. Пот заливал глаза. Небритые щеки, подбородок и шея зудели. Только через час стали вырисовываться очертания могилы. Но рыть стало еще трудней. Попадались камни, тягучая глина больше, чем раньше земля, налипала на лопату, и ее приходилось счищать почти ежеминутно. Небо быстро темнело, подул ветер. Но гул артиллерийской стрельбы на севере не смолкал по-прежнему.
«Нам еще повезло, — думал Виктор. — Набрели на этот хуторок в стороне от шоссе... А то бы... »
Когда совсем стемнело, за сараем, в самом начале бывшего виноградника, появился маленький, почти неприметный холмик. Виктор несколько минут молча постоял над ним, потом поднялся на чердак, взял автомат Свиридова и его документы, ощупал свои карманы. Партбилет и офицерское удостоверение были на месте.
Внизу он закинул автомат за спину, поправил шлем, помедлил секунду-другую, словно еще раздумывая, идти или не идти, — и шагнул к воротам.
3
Старшина оглядел Авдошина со всех сторон, строго и придирчиво, как солдата-первогодка перед увольнением в город. Он даже отошел подальше, чтобы издалека одним взглядом окинуть всю фигуру нового офицера, и, наконец, поглаживая свои огненные усы, заключил:
— Порядок, Иван Ермолаевич! Обмундированьице подогнано вроде как по спецзаказу. Генералам в военторговских мастерских так не шьют. Вот погоны только по твоим богатырским плечикам немного коротковаты...