— Сейчас иду!
— Уходите, значит? — уныло спросил Махоркин, глядя в спину возвращавшегося в дом санитара. — К начальству?
— Служба! А вы оставайтесь, подождите, может, попутная будет.
— Нет, я поеду. Только... Я и зашел-то сюда на минутку. — Махоркин поднял на Катю откровенные, немигающие глаза. — Вас хотел повидать, и все. А теперь — поеду.
— А, герой! Привет! — раздался тяжелый, басовитый голос Славинской. Она появилась из-за угла дома и, подойдя к раскрытому окну, крикнула: — Кулешов и вся компания! С носилками, быстро! Раненых привезли, — пояснила она Кате и опять повернулась к Махоркину. — Может, даже из вашего батальона есть. Одиннадцать человек. Четверо без памяти, сердечные...
Мимо с носилками проскочили два санитара и завернули за угол дома, на улицу. Там слышался шум машины.
Катя чувствовала себя очень неловко. Покраснев, протянула Махоркину руку:
— Счастливо! Меня вызывают...
— Счастливо, — ответил Махоркин.
Он проводил ее печальными глазами до самых дверей, и только голос Славинской вывел его из раздумья.
— Осторожней! — прикрикнула она на санитаров, тащивших на носилках раненого, прикрытого пестрой трофейной плащ-палаткой с разодранным краем. — Не кирпичи таскаете!..
— Н-да, — сказал Махоркин больше самому себе. — Н-да, надо ехать. — Он поправил за спиной висевший на одной лямке вещевой мешок. — До свиданья!..
— Да ты погоди, — обернулась Славинская. — Через полчасика, а может и раньше, эта машина обратно в бригаду пойдет. Вот тогда и поедешь. Чего с попутной на попутную-то прыгать?
— Это точно, — усмехнулся Махоркин, — прямым сообщением всегда лучше.
— И вообще, молодой человек, по-хорошему вам скажу, напрасно вы это...
— Что «это»?
Щеки Махоркина заалели.
— На Катеньку на нашу поглядываете, вот что! — Славинская посмотрела на него и строгими и жалостливыми глазами. — Об одном майоре она сохнет...
— Значит, лейтенанты народ не подходящий? — стараясь перевести все в шутку, спросил Махоркин.
Славинская обиделась:
— Вот и видать, что ты еще глупый! Разве в звездах дело! У тебя вон какая звезда есть, геройская! Не в звездах дело!
— Правильно, — покорно согласился Махоркин, — Тогда тем более надо сматываться. Всего хорошего!..
Ему было сейчас очень жалко самого себя. Ведь все дни в медсанбате, все сегодняшнее утро, пока он добирался сюда на попутных машинах, он думал о Кате с восторгом и нежностью. А тут какой-то майор!..
Он порылся в карманах шинели, нашел начатую пачку сигарет и, закурив, свернул за угол дома. Здесь с машины сгружали раненых. Они лежали в кузове грузовика на соломенной подстилке, и их осторожно по одному перекладывали сначала на носилки, а потом спускали вниз и несли в сортировочную. Пахло бензином, бинтами и карболкой. В кузове кто-то изредка, с тяжелым рокочущим хрипом стонал.
Махоркин подошел к кабине грузовика, приоткрыл дверцу. Шофер, откинувшись на бугристую спинку сиденья, спал, открыв рот и посвистывая носом. Из-под ушанки на его мокрый, в испарине, лоб скатывались капельки пота.
«Ладно, пусть поспит». Махоркин прикрыл дверцу, сел на подножку и, раскуривая криво тлеющую сигарету, посмотрел на домик, в котором помещалась санчасть. Там, за ее окнами, кое-где заколоченными досками и фанерой, что-то делала сейчас Катя.
По пыльной солнечной улице в сторону передовой очень часто проходили машины — бензовозы и ремонтные летучки, дребезжащие «санитарки» и тяжело ревущие «студебеккеры» со снарядами. Прошел танк. И земля еще долго вздрагивала после того, как он скрылся за перекрестком. Тянулись небольшие, разрозненные колонны пехоты, пароконные обозные повозки. В тыл провели большую группу пленных, человек полтораста.
И вдруг Махоркину так захотелось к своим, в батальон, что даже заныло сердце. Он решил плюнуть на эту машину, не дожидаться ее, а выйти па дорогу, «голоснуть» и поехать домой с любой попутной.
До западной окраины Эйзепштадта, где находился первый батальон, Махоркин добрался на бензовозе, в кабине, рядом С шофером, пропахшим бензином так, что тяжко было дышать. Потом пришлось еще долго плутать и среди указок, которыми были облеплены все столбы и углы домов, искать свою — «Х-во Бельского».
Город устало и облегченно дымился. На северной окраине его еще изредка постреливали из автоматов. Улицы были забиты машинами и солдатами. Лучи солнца золотили выщербленные пулями и осколками стены домов, искрились в уцелевших окнах. В воздухе пахло весной и гарью. Белые, позолоченные с одного боку облака медленно тянулись на юго-восток. Между ними, сверкнув серебристыми крыльями, прошли с далеким гулом два истребителя. Прошли и быстро исчезли в синеве.