Дружинин похлопал его по плечу:
— А благодарить-то, капитан, и не за что! Обычное дело, наша обязанность... Воюйте, как до сих пор воевали! Вот и будет самая лучшая благодарность.
— Насчет этого не беспокойтесь... Воевать будем еще лучше! Впереди-то — Вена!
Гвардейская армия, на правом фланге которой наступал механизированный корпус гвардии генерал-лейтенанта Гурьянова, армия, героически дравшаяся на Дунайском плацдарме в тяжелые дни января и марта, пятого апреля вышла к Вене, к укреплениям первого, внешнего кольца созданной вокруг города обороны. Новая боевая задача, поставленная командующим войсками фронта, была сформулирована четко и предельно ясно: нанести удар по врагу с рубежа Катариненгоф — Раухенварт — Гимберг на северо-запад в направлении к центру Вены и далее, через Дунайский канал и Дунай, на Флоридсдорф, рабочий пригород Вены.
На рассвете Гурьянов с Заславским и его оперативниками выехал на свой наблюдательный пункт. На развилках дорог, на перекрестках, на контрольно-пропускных пунктах было полно танков, автомобилей, повозок, самоходных артиллерийских установок, пехоты. Приближение большого города чувствовалось в обилии шоссейных дорог, обсаженных старыми высокими деревьями, небольших пригородных местечек, фабричных труб, поднимавшихся в небо то там, то здесь. Дважды или трижды пришлось переехать через двухколейные железнодорожные пути,
Противник почти не стрелял. Изредка слышались лишь отзвуки пулеметных очередей под Ланцендорфом, что северо-западнее Гимберга, да несколько раз ухнули шальные снаряды где-то позади, по всей вероятности на дороге между Гимбергом и Моосбруном, небольшой деревушкой при стекольном заводе. Там стояли тылы и второй эшелон штаба корпуса.
Из Гимберга свернули направо, на Пеллендорф, и, миновав эту деревушку, не доезжая до Цвёлфаксинга, остановились, сошли с шоссе. Здесь, на небольшой высотке, даже не помеченной на карте-километровке, был временный наблюдательный пункт командира корпуса.
Гурьянов поднялся туда первым, молча протянул Ибрагимову руку и тотчас же ощутил пальцами холодноватую, шершавую оправу бинокля. Не садясь, хотя Ибрагимов мгновенно пододвинул ему раскладной стул, Гурьянов поднял бинокль к глазам, повел слева направо. Посадки вдоль шоссе. Аккуратно распланированные, кое-где дымящиеся пожарами Ханнерсдорф и Леопольдсдорф. Дальше и правее — Обер-Лаа и Унтер-Лаа, сильные опорные пункты немецкой обороны. Еще правее — огромнейшее городское кладбище близ Кайзерэберсдорфа и холодные заводские трубы кирпично-красного Швехата...
Над землей дрожала чуть зримая рассветная дымка. Солнце уже взошло, кое-где заискрив бликами остатки стекол в окнах, окрасив венские предместья в золотисто-розовые тона.
Австрийская столица лежала на горизонте, скрытая от глаз Гурьянова своими пригородами. Но генералу казалось, что он уже видит ее в это утро, видит ее легкие и красивые здания, парки Пратера и кольцо бульваров. Ему казалось, что он видит, как на высоких острых крышах ее домов, на шпилеобразных резных башнях старинных соборов сверкают золотые солнечные лучи, бьющие с востока, из-за Дуная...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ШТУРМ
1
С живописных склонов Каленберга, невысокого холма на северной окраине Вены, в ясную погоду виден почти весь город. Далеко на юге в золотисто-перламутровой дымке, пронизанной солнечным светом, темнеют промышленные пригороды Альтманнсдорф, Инцерсдорф и Зиммеринг. Слева, на восточном берегу Дуная, дымят десятками заводских труб Штадлау, Кагран и Флоридсдорф. Между Дунаем и Дунайским каналом зеленеют парки Пратера. Внутри «Ринга», подковообразной цепи бульваров и улиц, окружающей «Старый город», высоко в небо вздымается готическая башня восьмисотлетней Стефанскирхе — собора Святого Стефана. Южнее, мрачные и величественные, поднимаются стены и башни Венского Арсенала, а почти к самому Каленбергу подступают кварталы Нуссдорфа, Зиверинга и Гринцинга. Пустынен и тих, лежит на юго-западной окраине Вены всемирно знаменитый Шенбрунн, ослепляющий роскошью бывших императорских дворцов, окруженный тенистыми аллеями тщательно ухоженных парков...
«Этот город — моя любимая жемчужина, и я дам ей надлежащую оправу», — так или почти так изрек в одном из своих публичных выступлений Адольф Гитлер. И, кажется, именно теперь, весной сорок пятого года, он пытался вставить Вену в ту «надлежащую оправу», о которой когда-то так напыщенно говорил.