На улице его сразу обдало снежной свежестью ночи. Под сапогами скрипнуло. Гурьянов сделал несколько шагов и остановился. Дом, где была его квартира, находился рядом с оперативным отделом, но командиру корпуса почему-то не захотелось сразу туда идти. На улице было хорошо и тихо. Падал редкий лохматый снежок, и крыши деревушки с названием Алчут, словно по ступенькам спускавшейся к шоссе, смутно белели в ночной тьме среди голых черных деревьев.
Гурьянов постоял минут пять, с наслаждением вдыхая морозный воздух, послушал тишину, которая, как он чувствовал, не предвещала ничего хорошего, и медленно, тяжелым, усталым шагом пожилого человека побрел к себе.
Седьмого января с утра до поздней ночи командир корпуса опять мотался по частям и всюду видел одну и ту же картину: ожесточеннейший, беспрерывный, порой даже какой-то безрассудный натиск вражеских войск. Эсэсовские дивизии по трупам собственных солдат рвались вперед. Натыкаясь на огонь артиллерии и танковых засад, неся большие потери от круживших над передовой ИЛов, они на время отходили, меняли направления ударов и снова поворачивали на восток, не теряя надежды пробить брешь во встреченном ими противотанковом барьере.
Лишь после одиннадцати, когда Гурьянов вернулся на командный пункт корпуса, бои западнее Бичке, Мани и Жамбека чуть поутихли. Отпустив машину и приказав шоферу, радисту и автоматчикам поесть и немедленно ложиться спать, генерал прошел к себе на квартиру, умылся и, попросив у повара чаю, включил радио.
Диктор уже дочитывал сводку Информбюро.
«... В Венгрии наши войска оставили город Эстергом... »
8
Уже неделю Пфеффер-Вильденбрух не видел дневного света: его штабом, его квартирой, его спальней были полупустые гулкие отсеки старинных подвалов в королевском дворце на Замковой горе. Здесь было тихо. Под крутыми сводчатыми потолками горели яркие электрические лампочки, штабные офицеры двигались бесшумно, как призраки. Но эта холодная, залитая ровным светом тишина очень часто казалась ему тишиной могилы. Генерал не был пессимистом, и когда в первый день нового года Бальк шифрованной радиограммой известил его о том, что готовится прорыв к окруженному Будапешту, что этой операцией будет руководить «лично фюрер» и что срок «освобождения» — третье января, он не удивился. Так, по его убеждению, и должно было быть.
Однако третьего января Бальк отодвинул срок своего вступления в Будапешт на неделю. Вильденбрух поверил и этому. Но сегодня уже девятое января, уже два часа пополудни, а с внешним миром никакой связи. Вот уже третьи сутки, уже третьи сутки не слышно на западе шума боя!
Наверху, на юго-восточных, восточных и северо-восточных окраинах Пешта советские войска занимали по сотне кварталов в день. Сегодня они взяли танкостроительный завод «Гофхер Шранц» — вместе с танками, которые находились там на ремонте. Сегодня же в их руках оказались и нефтеперегонный завод, и городской район Пештсентэржебет, и, что ужаснее всего, главный ипподром, бывший очень удобной по обстановке посадочной площадкой для транспортных самолетов.
В городе голод, бандитизм, мародерство. Среди солдат — тысячи недовольных, готовых при первом удобном случае поднять руки. Правда, есть приказ расстреливать на месте каждого, кто выражает сомнение в скором прорыве кольца извне и распространяет панические слухи. Но не будешь же расстреливать солдат сотнями, когда дороги единицы!..
Венгерское правительство, удравшее в Шопрон, даже не отвечает на радиограммы. Генерал Хинди послал им какой-то ультиматум. Но ведь это смешно! Если ничего не может сделать целая армия, 6-я армия Балька с ее танковыми и пехотными дивизиями, то что сделает этот бывший майоришка Салаши? За неделю 6-я армия продвинулась очень мало, взятие Эстергома — ее единственный успех. Но от Эстергома до Будапешта около сорока километров, и этот путь проходит не через открытое поле, а через позиции русских войск!..
Вечером Вильденбрух вызвал к себе Ульриха фон Дамерау, показал рукой на кресло перед столом, устало сказал:
— Пишите. Я продиктую радиограмму командующему армией.
Адъютант сел, достал из нагрудного кармана мундира ручку.
— Пишите,— повторил Вильденбрух. — В течение трех суток вас не слышу. В отчаянии, так как все время нахожусь под угрозой смерти...
Дамерау поднял голову. Словно не заметив этого его движения, Вильденбрух продолжал:
— Делаем все, чтобы поддерживать связь. Положение отчаянное. В Офен Штолили Пешт русские заняли новые районы. Рейхплац, на котором приземлялись самолеты со снабжением, занят. Венгерское командование направило Салаши ультиматум о том, что не позднее сегодняшнего дня нужно что-либо предпринять, так как больше держаться невозможно... Необходимо кардинальное решение...