— Бурлак! — позвал механика командир машины.
В наушниках потрескивала тишина..
— В чем дело, Бурлак?
— Глаза, — сдавленным голосом ответил механик. — В люк попал, сволочь!.. Н-не вижу...
Овчаров сразу понял все: бронебойный снаряд «тигра» ударил в лоб машины, попал в люк и брызги раскаленного металла ослепили механика-водителя.
— Стой!
— 3-зачем? — хрипло спросил Бурлак.
— Поднимайся сюда. Я сяду.
— «Тигр» слева! — крикнул командир башни, досылая снаряд и запирая пушку.
— Бурлак! Короткая!
Овчаров нажал кнопку. Башня стала разворачиваться влево.
«Тигр» уходил, отстреливаясь. В рыжих отсветах пламени Горящей неподалеку машины Овчаров увидел его тяжелую приземистую громадину, летящий из выхлопных труб дымок и длинный ствол орудия, сверкнувшего в этот миг острым огненным языком.
Командир танка зажмурился, ожидая удара. Машину качнуло. Болванка скользнула но башне и рикошетом ушла в сторону, в черноту ночи.
Еле видимый в дыму отработанных газов, «тигр» еще маячил в треснутой линзе прицела. Овчаров чуть довернул рукоятку горизонтальной паводки и надавил педаль. Пушка выстрелила. Над кормой немецкого танка, у самого основания башни, сверкнули голубые термитные искры.
«Башню наверняка заклинило. Но упускать! Добить!»
В наушниках зашумело, послышался голос Бурлака:
— Товарищ гвардии лейтенант! Вы приказывайте... Куда вести, приказывайте... Я как-нибудь. Только говорите, куда — направо, налево... Или ногой толкните...
Овчаров стиснул зубы, сглотнул подкативший к горлу приторный комок, секунду переждал. Потом тихо сказал:
— Давай вперед, Серега... Вперед.
С полным светом преследуя подбитого «тигра», Овчаров не видел ничего, кроме тускло поблескивающих, мелькающих звеньев его гусениц и безжизненно сникшей пушки. «Значит, действительно заклинило, стрелять по мне он не может...»
— Готово! — доложил командир башни.
Звук выстрела слился со скрежетом и грохотом на левом борту. Овчарова швырнуло к стенке башни, в глазах на мгновение потемнело. «Подкараулил все-таки... Другой какой-то подкараулил...»
Нужно было развернуться, чтобы убрать из-под огня борт.
— Налево, Серега!
Бурлак сбросил газ, машину стало заносить правым бортом, и в ту же секунду ее остановил новый удар. Погасло внутреннее освещение. Зазвенев, покатились куда-то стреляные гильзы. Мотор заглох.
— Амба! — проговорил во тьме командир башни.
— Амба! — зло передразнил его Овчаров.— Бурлак! Серега!
Механик не отвечал.
— Фонарь! — Овчаров на ощупь взял поданный ему башнером фонарик, скользнул со своего сиденья вниз. Посветив, увидел Бурлака. Механик-водитель был неподвижен. Всем телом навалившись на рычаги, он, казалось, и в последние минуты жизни все еще пытался вести подбитую «тридцатьчетверку». Его промасленная ватная куртка дымилась.
Овчаров погасил фонарик, сунул в карман. Потом взял отяжелевшее тело Бурлака под мышки и осторожно подвинул в сторону, чтобы освободить сиденье. Надо было попробовать завести мотор. Если гусеницы целы, тогда удастся убрать машину из-под огня.
Он нажал стартер. Послышался бессильный сдавленный клекот — и только.
«Еще раз! »
Над головой грохнуло. Казалось, что танк зашатался.
Мотор не заводился. Стартер стонал, хрипел, задыхался и был бессилен. «Тридцатьчетверка» больше не могла двигаться.
Подсвечивая фонариком, Овчаров полез обратно в башню — там было орудие, которое, наверно, могло еще стрелять.
Внутри танка едко пахло дымом. Лейтенант вытер со лба пот, закашлялся. Его протянутая вперед рука наткнулась на голенище кирзового сапога. Нога, обутая в этот сапог, не пошевелилась.
«Значит, и командира башни!.. »
Овчаров остался в неподвижной машине один. Один с двумя убитыми товарищами.
Снаряд, угодивший в танк несколько минут назад, когда Овчаров пытался завести двигатель, сорвал крышку люка. Вышли из строя прицел и смотровые приборы. Овчаров подключился к рации. Тишина.
«Теперь, кажется, действительно амба! » Нельзя было даже стрелять, хотя пушка цела и в боеукладке еще не кончились снаряды.
«Вынести ребят — и уходить».
По башне ударил еще один снаряд. Брызнуло холодное синее пламя, и спустя миг на все вокруг обрушились тьма и тишина...
Очнулся Овчаров сам не зная отчего: то ли от душной жары, накалившей броню башни, то ли от боли, которая разламывала все тело. Ноги не слушались, голова отяжелела, а перед закрытыми глазами метались желтые, синие, розовые, зеленые, белые расплывчатые пятна. Они бесшумно гонялись друг за другом, выписывали зигзаги, кружились, мелькая, как тарелки в руках невидимого жонглера.