Ответ Гилле остудил его.
«Но мы становимся все слабее»,— телеграфировал командир 4-го танкового корпуса СС.
Командующий армией не сразу нашел основательный довод для возражения против этой истины, вернувшей его к сегодняшней обстановке за Дунаем. Уже уходя, на пороге узла связи он остановился, резко обернулся к следившему за ним обер-лейтенанту, язвительно сказал:
— Передайте бригаденфюреру Гилле, что от потасовки никто не становится красивее,
14
Костя Казачков лежал в медсанбате третью неделю. Сначала, казалось, все шло хорошо. Но потом возникло какое-то осложнение. Казачков во время каждого обхода с тревогой прислушивался к разговору Стрижанского с главным хирургом медсанбата Саркисовым. Они перебрасывались отдельными латинскими фразами, в которых Казачков был ни бум-бум, но по выражению лиц и того и другого он чувствовал, что что-то идет не так.
«Неужели отрежут? Ведь обе ноги! Обе! Одна — черт с ней, согласен. Но две?! Кому я тогда буду нужен?!.»
Казачков стал хмурым и неразговорчивым, и если в палату просто так или по делу заходила Никитина, отворачивался к стене. О ребятах из «девятки» он не знал ничего. Воюют. Контратакуют, иногда отходят, вот и все, что удавалось ему понять из нервных рассказов поступавших в медсанбат раненых. И лишь когда он услышал, что с передовой привезли обгоревшего Гоциридзе, он понял, как тяжело было все эти дни его товарищам.
Вместе с веселостью у Казачкова пропал аппетит. Когда Аллочка, иногда приносившая в палату завтрак, обед или ужин, возвращалась за посудой и видела, что он почти ничего не съел, ему было трудно выдерживать ее жалостливый, туманно-скорбный взгляд.
— Ну чего ты так смотришь? — пытаясь улыбнуться, спрашивал Казачков.
Аллочка присаживалась на край его койки, курносенькая и неизменно краснощекая, только со следами усталости в потускневших глазах.
— Поели бы, товарищ старший лейтенант,,, Ведь так и не поправитесь.
— А-а! — он опускал веки или, не мигая, смотрел в потолок.— Все равно без ног останусь.
...В этот день Казачков проснулся рано, только еще начинало светать. За окном палаты, наполовину заколоченном фанерой, серело снежное небо, и было слышно, как в стекла, словно сухой песок, бьется гонимая ветром крупка. Сосед Казачкова, высокий смуглый солдат с черными усами, к чему-то прислушивался. А около двери, бледный, но спокойный, стоял командир медсанбата Стрижанский.
— Товарищи,— тихо сказал он,— положение на нашем участке осложнилось. В двух километрах отсюда немецкие танки с десантом автоматчиков. Мы начали эвакуацию тяжелораненых... Но машин у нас мало. Половину пришлось выделить для подвоза боеприпасов. И я прошу, я не могу приказывать, я прошу тех из вас, кто может держать оружие...
— Где получать? — поднялся солдат с черными усами.
— Не торопитесь, Гелашвили,— взглянул на него командир медсанбата,— я все объясню. Итак, прошу: кто может держать оружие, тот должен прикрыть эвакуацию своих товарищей. Все свободные от погрузки врачи уже заняли оборону. Нам помогают полевой хлебозавод, клуб, почта, редакция — весь второй эшелон штаба. Оружие и гранаты...
— Товарищ гвардии подполковник! — крикнул Казачков.— Прикажите отнести меня... туда, в оборону! Пулемет дайте!
— У вас ранены обе ноги.
— Тем лучше! Страшно станет, убежать не смогу!
Стрижанский грустно улыбнулся.
— Ух ты! — качнул головой Гелашвили, топтавшийся на месте от нетерпения.— Как хорошо сказал, товарищ старший лейтенант! Очень хорошо сказал!
— Оружие и гранаты,— закончил командир медсанбата,— получать внизу, у помпохоза и старшины.
Первым выскочил из палаты Гелашвили, за ним еще несколько человек.
— Товарищ подполковник! — опять крикнул Казачков, видя, что Стрижанский уходит.— Прошу вас... Пулемет!
— Мы вас вывезем, Казачков,— обернулся у двери Стрижанский.
— А Гоциридзе?
— Полковника Гоциридзе мы уже эвакуировали.
По коридору бегали люди, внизу, под окнами, гудели машины, хлопали дверцы кабин. Но все это, постепенно нарастая, перекрывал тяжёлый, беспрерывный гул орудийной стрельбы, в котором уже отчетливо слышались близкие разрывы. Потом снаряды стали рваться ближе, донеслись автоматные и пулемётные очереди.
Закусив губу, Казачков ухватился обеими руками за спинку кровати, подтянулся повыше, чтобы сесть и глядеть в окно. И в тот же миг его оглушил внезапный, громыхнувший где-то вверху, над самой головой, удар. Что-то заскрежетало, зазвенели и посыпались на пол стекла. Закрыв глаза и весь сжавшись, он почувствовал, как в палату хлынула волна морозного воздуха. Запахло кирпичной пылью, гарью и снегом. На улице кто-то кричал, зашумела и, отчаянно сигналя, ушла машина.