— Здравствуйте, Шалва Михайлович,— глуховато сказал Гурьянов, подходя к койке.
— Здравствуйте, товарищ генерал! — Гоциридзе благодарно улыбнулся и, уловив во взгляде командира корпуса вопрос, пояснил: — Земляка вот встретил, товарищ генерал. Поговорили...
— Гвардии красноармеец Гелашвили! — доложил человек в синем халате.
Бывший командир «девятки» продолжал:
— Он завтра возвращается в часть, а меня... Вы знаете?
— Да.
Гурьянов сел на стул, с которого минуту назад поднялся Гелашвили, пощупал зачем-то одеяло, осмотрелся. Гоциридзе незаметно кивнул своему земляку, словно говоря: «Иди, дорогой, мы еще увидимся. Мне нужно поговорить». Тот мгновенно понял его и снова вытянулся.
— Разрешите быть свободным, товарищ генерал?
— Да, да, отдыхайте.
Проводив его взглядом до двери, Гурьянов повернулся к бывшему командиру «девятки»:
— Плохо получилось, Шалва.
— Плохо, Иван Никитич,—согласился Гоциридзе.—Совсем плохо.
Дружинин пододвинул свою табуретку ближе к койке:
— Вы оба сгущаете краски. Сейчас наша медицина на высоте. Заклеют тебя, Шалва Михайлович, заштопают так, что от новенького не отличишь.
Гоциридзе невесело усмехнулся, прикрыл глаза:
— У нас в Грузии есть пословица: если посуда треснула, ее лучше разбить и выбросить. Все равно сама разобьется, да еще в самый неподходящий момент. Что теперь из меня? Мандарины и лимоны разводить? Только на это и гожусь.
— И то дело, — подхватил Дружинин. — А мы с Иваном Никитичем войну закончим, сдадим корпус тем, кто помоложе и покрепче и курортничать к тебе приедем. Цинандали пить.
— В моих краях, Николай Филиппович, не цинандали, — поднял веки Гоциридзе. — У нас вино давят из сорта «изабелла».
— Тоже не возражаем!
— Обязательно приезжайте! Я хорошо вас встречу. Как братьев.
— Спасибо!
В палате стало тихо. Каждый чувствовал, что говорит что-то не то, совсем не то, что нужно, чем переполнено сердце. За окном чуть слышно трещал в отдалении движок, и неяркая электрическая лампочка, висевшая под самым потолком, изредка мигала.
— Как наши? — спросил Гоциридзе. — Наступают?
— Там, где нас били, другие сейчас наступают. Как раз по том местам. А корпус уже перебрасывают в Будапешт, в Буду.
— «Девятку» тоже?
— Твой полк...
«Мой! » — с горечью подумал Гоциридзе.
— ... твой полк пока в резерве, Шалва Михайлович. Ждет людей и технику.
Гоциридзе снова опустил веки, вытянул вдоль тела обмотанные бинтами руки.
— Полковник устал, товарищ генерал, — склонился к Гурьянову Стрижанский.
Командир корпуса поднялся. Встал со своей табуретки и Дружинин. Услышав шорох и движение, Гоциридзе открыл глаза:
— Уходите?
— Пора, Шалва Михайлович. Тебе надо отдохнуть перед дорогой. Ну!.. — Гурьянов бережно взял его небольшую седую голову, с минуту смотрел в глаза, потом поцеловал.
Молча попрощался с Гоциридзе Дружинин.
— Поправляйся, это самое главное, — доставая из кармана платок, сказал наконец начальник политотдела. — И нас не забывай. Пиши.
— Не забуду, дорогие мои. Никогда не забуду. И вас, и все, что было. Никогда!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
В Будапеште продолжались уличные бои. Во второй половине января противник был согнан в правобережную часть города и к началу февраля подчиненные Пфеффер-Вильденбруху немецкие и венгерские части контролировали уже не более двух третей Буды, удерживая в своих руках лишь районы Розовой горы, Вермезе, Южного вокзала, королевского дворца, политехникума и развалин древней цитадели на горе Геллерт.
Советские войска сжимали кольцо с трех сторон. С четвертой, с востока, из-за Дуная, круглые сутки била по врагу артиллерия, стоявшая на улицах и в парках Пешта. Над холмами Буды, не рассеиваясь, висело черное густое облако дыма. Улицы были завалены обгоревшими машинами, сорванным с крыш железом, битым стеклом. Зимний ветер кружил по выщербленным мостовым клочья бумаг и какое-то тряпье, свистел в пустых дырах окоп, белесые космы поземки путались в обрывках проволочных заграждений.
Оборванный, голодный, озверевший враг уходил в бесконечные подземелья Буды, поднимался па верхние этажи и чердаки домов, огрызался из пулеметов и автоматов, отбивался гранатами, минами, фаустпатронами, оставлял в тылу советских частей снайперов-диверсантов и фанатиков из «Скрещенных стрел».