Пфеффер-Вильденбрух не видел ни пожаров в Буде, не слышал ни выстрелов, ни грохота орудий. Он по-прежнему укрывался в своей штаб-норе под тяжелой каменной громадой королевского дворца. Командиры частей наперебой докладывали ему о потерях, о дезертирстве, о нехватке боеприпасов. Танки и автомашины по существу уже нечем было заправлять. Транспортные самолеты больше не приземлялись, и многое из того, что они по ночам сбрасывали на парашютах — продовольствие, патроны, а один раз даже мешок с железными крестами, попадало в Дунай или в расположение советских войск.
С наступлением сумерек солдаты уходили с передовой, шарили по бункерам в поисках пищи. На окровавленном асфальте улиц возле разорванных снарядами лошадей эсэсовцы из-за куска конины убивали друг друга. Военный комендант Будапешта генерал Эрне Ченкеш отменил всякое снабжение населения продовольствием. Он же официальным рапортом доложил Вильденбруху, что в Буде по самым ориентировочным подсчетам скрывается семьдесят тысяч дезертиров. Семьдесят тысяч! Пять укомплектованных пехотных дивизий! Убитых перестали хоронить. Отмечены случаи заболевания тифом...
По нескольку раз в сутки командующий обороной Будапешта радировал в штаб армии и даже пытался связаться со ставкой. Но эфир отвечал холодным молчанием. Только дважды, четырнадцатого и двадцать третьего января, Гитлер в специальных радиограммах напомнил Вильденбруху, что он обязан «держаться до тех пор, пока не пробьет час освобождения».
Бледный и внешне спокойный, Вильденбрух читал эти радиограммы со злобной горечью в душе. «Вероятно, и я поступал бы точно так же. Ставка не хочет, чтобы я и мои солдаты достались русским в качество пленных. А чтобы пас переколотить, нужны силы и нужно время. Много сил и много времени. И, конечно, ставке выгодней, чтобы десятки советских дивизий были прикованы к Будапешту, а не наступали там, у Кенингсберга, у Бреслау, у Франкфурта-на-Одере... Нечеловеческая логика войны! »
Четвертого февраля, перед самым рассветом, когда Пфеффер-Вильденбрух наконец заснул, в дверь его подземного кабинета торопливо и громко постучали. Вильденбрух очнулся, прищурился от яркого света настольной лампы, повернул на стук голову:
— Да! Войдите!
Вошел Ульрих фон Дамерау.
— Ну что там такое? — недовольно зевнул Вильденбрух,
— Радиограмма из ставки.
— Что?
— Радио из ставки.
Отпустив адъютанта, Вильденбрух достал из сейфа свой личный шифр, с затаенной надеждой сел к столу: вдруг это санкция на капитуляцию? Он прочитал расшифрованную радиограмму дважды и только потом откинулся на спинку стула.
«Два года назад так же было с Паулюсом».
То, что сообщала ставка, несколько часов спустя опубликовали все берлинские утренние газеты. «В связи с успехами немецких войск под Будапештом» фюрер присвоил Пфеффер Вильденбруху звание генерал-полковника войск СС. Кроме того, он был награжден дубовой листвой к рыцарскому кресту. Такие же награды получили командир 8-й кавалерийской дивизии СС бригаденфюрер Румор и командир 22-й кавалерийской дивизии СС бригаденфюрер Цехентер.
2
Узенький переулок, наискось выходящий к улице, пустые дома, в окнах почти ни одного стекла, какие-то солдаты на двух «студебеккерах» с прицепленными гаубицами, черные голые деревья и грязный снег под ногами — это все, что увидел Саша, первым вывалившись из кузова машины. Командир взвода управления лейтенант Чибисов уже стоял около артиллеристов и о чем-то говорил с их командиром.
— Значит, этот домик свободен? — спросил Чибисов.
— Да мы его и не занимали, товарищ лейтенант, — ответил артиллерист. — Мы что? Одну ночку постояли, постреляли и теперь вот сматываемся.
Командир взвода управления повел своих солдат через сорванную с петель калитку в глубину пустынного небольшого садика. Здесь стоял уютный одноэтажный особнячок. Правда, во многих его окнах тоже не хватало стекол, но он был целее других домов.
В особняке было пусто и холодно. На кухне белела газовая плита, в ванной комнате все было в порядке, только треснуло зеркало над умывальником, в кабинете — маленькой комнатке с двумя окнами в сад, на письменном столе — телефон, рядом, на тумбочке, — большой радиоприемник, «телефункен».
Позади, у двери, послышался кашель. Саша и Чибисов обернулись. На пороге комнаты стоял высокий сухощавый старик, очень хорошо одетый, в пальто с бобровым воротником, в мягкой темной шляпе. Он снял шляпу, вежливо поклонился и, помогая себе руками, стал мучительно что-то вспоминать.