— Извините, — сказал он.
Белая дверь операционной бесшумно отворилась, и в коридоре появилась Никитина. Не видя Виктора, она устало сбросила с лица марлевую маску:
— Саркисов был прав, Марина!.. Операция ничего не дала.
Полковник Мазников, прикрытый белой простыней, лежал на операционном столе, и первое, что увидел Виктор, было его очень белое и очень худое лицо.
Из угла справа слышался плеск воды. Там подполковник Саркисов мыл руки. Кто-то в белом халате стоял около окна спиной к двери, складывая в металлическую коробку уже не нужный хирургический инструмент. Стрижанский сидел на краешке табуретки и задумчиво пощипывал свои седые профессорские усики.
— Стенокардия, возраст плюс значительная, очень значительная потеря крови, — сказал главный хирург, выпрямляясь и вытягивая перед собой мокрые руки. — Гм... — Он заметил Мазникова, — В чем дело? Кто вам разрешил?.,
Виктор криво усмехнулся и даже не взглянул в темные, вспыхнувшие глаза Саркисова. Лицо отца не отпускало его от себя. Теперь, повернувшись на табуретке, сына командира бригады увидел и Стрижанский.
— Вы... уже приехали? — растерянно спросил он, поднявшись. — Да... А мы, увы... Мы сделали все возможное...
Стрижанский по-стариковски засуетился, осмотрелся и, встретив спрашивающий взгляд Саркисова, пояснил:
— Это сын полковника... Танкист... Да. И такое несчастье!..
Стиснув дрожащими пальцами ушанку и словно чего-то опасаясь, Виктор подошел совсем близко к операционному столу. Запавшие щеки отца, его лоб, иссеченный морщинами, казались сейчас, в свете кончающегося дня, бледно-серыми, глаза были плотно прикрыты...
— Осколочное ранение в живот, — послышался сбоку тихий голос Стрижанского. — Разорвана печень... Ничего нельзя было сделать. Совершенно...
— Он что-нибудь говорил? — помолчав, внешне очень спокойно спросил Виктор.
— Он не приходил в сознание.
Тишина в операционной стала невыносимой. Белая простыня, которой был накрыт командир бригады, казалось, слепила глаза.
Опустив голову, Виктор медленно повернулся и, шагнув к выходу, толкнул рукой дверь...
Ветер глухо шумел в голых деревьях знакомого сада, и уже через минуту он высушил слезы на его щеках. Голове стало холодно. Виктор надел ушанку, пусто посмотрел вокруг.
В то, что случилось, невозможно было поверить. Отец, живой и невредимый, казалось, глядел на него сейчас своими слегка выцветшими близорукими глазами. Неужели его совсем нет? Воевал в гражданскую, потом — против банд Унгерна, был в Испании, на Халхин-Голе, в Сталинграде. И вот... перед самым концом войны!.. Неужели он, Виктор Мазников, остался теперь один?
Сквозной, весь продутый ветром, засыпанный снегом сад тихо стыл в предвечернем синеющем безмолвии. Косо летел вниз мокрый снег. Где-то далеко на севере, наверное в Буде, чуть слышно перекатывался гул артиллерийской канонады...
Почувствовав, что кто-то стоит у него за спиной, Виктор обернулся. Со знакомой тропки на него глядела Ниночка.
— Витя, — сказала она, шагнув ему навстречу. — Что же поделаешь!.. Саркисов отличный хирург!..
— Я знаю...
Она подошла к нему, погладила мятые мокрые отвороты шинели:
— Мне так тебя жалко!
Шинель сползла у нее с одного плеча, и золотой завиток волос на виске около правого уха чуть шевелился от ветра...
5
Над холмами Буды, медленно тая, стоял редкий предутренний туман, и горбатая вершина горы Геллерт с огромным крестом и развалинами древних крепостных стен смутно рисовалась на фоне посветлевшего неба. У подножия горы, справа, что-то горело, далекие зарева розовели выше по Дунаю, за королевским дворцом и в районе Южного вокзала.
Здание, в котором Талащенко устроил свой наблюдательный пункт, глядело окнами в сторону Геллерта. Массивное, тяжелой каменной кладки, оно почти не было разрушено. В нем только повылетали стекла, сорвало часть крыши и в одном месте, между вторым и третьим этажами, снарядом крупного калибра насквозь разворотило стену. До окопавшихся рот — четыреста метров, гора видна вся сверху донизу. Серые пятна снега на ее скатах, бурый кустарник, что-то похожее на виноградники, и на самой вершине — отвесные крепостные стены. А если перейти к окнам, выходящим на правую сторону, можно даже разглядеть туманные кварталы Пешта, отрезанные от Буды свинцовой гладью Дуная.
Талащенко отвернул рукав полушубка, взглянул на часы. Было начало восьмого.
— Что-то уж очень тихо, — повернулся он к Кравчуку, который теперь командовал бригадой.