Прошло несколько дней. Вучетин ждал от Перучицы указания о соединении с другими батальонами, ждал боевых приказов. А тем временем у нас налаживалась обычная гарнизонная жизнь.
В первый же воскресный вечер, спокойный и тихий, Зорица — жена Петровича пригласила бойцов моего взвода на чай.
За большим столом, на котором стоял пузатый самовар, струивший пар через отверстие в крышке, мы собрались совсем по-семейному.
— Ой, и хитрая штука! — восторгался Васко.
Он впервые видел самовар. Да и для других был в диковинку крепкий, ароматный чай: если и пили его прежде, то лишь как дорогое лекарство при простуде.
Зорица подала на стол еще и паприкаш — тушеное мясо в томатном соусе с красным перцем и свежий круглый хлеб, от которого пахло пропеченным капустным листом — запах, знакомый мне с детства. Бранко звучно потянул носом и аппетитно причмокнул. Толстые губы его лоснились от жира, — наверное, успел уже подкормиться у отца.
— Беритесь-ка, другови, все за этот хлеб, — предложил Петрович, — и давайте его ломать за нашу дружбу с русскими. За дружбу! — повторил он с силой. — По народному обычаю, если мы вместе сломаем хлеб, то на всю жизнь останемся верными друзьями.
Все потянулись к караваю.
Когда разломили, Петрович выпрямился и взволнованно сказал:
— Живео русский народ!
— Живео! — подхватили бойцы дружно и громко.
— Хвала и честь советским людям, — продолжал учитель, не сводя с меня глаз. — Им наш первый поклон и благодарность… Страна их широко раскинулась по земному шару. Когда на Балтийском побережье наступают сумерки, то на Дальнем Востоке уже поднимается солнце. Над вашей страной, друже Загорянов, сияет незаходящее солнце. Это русское солнце светит всему миру. Оно светит и нам!..
— Браво, браво! — раздалось вдруг у дверей.
Комната была слабо освещена фитилями, горевшими на блюдцах с маслом, и мы не заметили, как вошел Катнич, а с ним еще кто-то.
— Мы на огонек. Добрый вечер!
Кивая собравшимся головой, политкомиссар снял пилотку, толстую верхнюю куртку и, пригладив редкие волосы, повернулся к незнакомому нам человеку, одетому в английскую шинель.
— Проходите, что же вы? Здесь все свои.
Человек неуверенно шагнул.
Приземистый, с крупным, до синевы выбритым лицом, со шрамом во всю щеку. На его шапке блестела большая звезда, вырезанная из белой жести.
— Салют, друзья! — он приветственно выбросил вперед руку.
Голос у него был густой, басовитый.
— А мы-то идем мимо, слышим, что за шум! — сказал Катнич, непринужденно осматриваясь.
— Пожалуйста, прошу вас, — Петрович поспешно пододвинул ему стул.
Иован, сидевший рядом со мной, только что восторженно улыбавшийся, нахмурился и нервно ткнул окурок сигареты в пепельницу.
Все умолкли, выжидательно переглядываясь. Было слышно, как о черепичную крышу дома царапалось голыми ветками дерево, раскачиваемое ветром.
— Другови! — спохватился Катнич. — Я забыл вам представить. Это капитан Вуло Куштринович, офицер нашей старой армии. Он ушел из-под командования Михайловича и теперь прислан к нам на должность начальника штаба батальона.
— Если разрешите, — Куштринович снял шапку и присел у краешка стола.
Он, видимо, почувствовал, что явился некстати. Сизый шрам на его щеке налился кровью. Черные, как маслины, и будто клейкие глаза его настороженно шарили по лицам бойцов.
— Четник, — тихо сказал Иован, но все это услышали.
Бойцы уставились на Куштриновича и, не сговариваясь, один за другим стали подниматься из-за стола. Джуро даже демонстративно стукнул по блюдцу стаканом. Зорица, смущенно улыбаясь, налила чаю новым гостям.
— Замечательно вкусный напиток! — Катнич словно не замечал происходившего. — Я понимаю, почему русские его так любят. А вам нравится, капитан?
Куштринович пожал плечами и в растерянности опустил глаза. Катнич с беспечной улыбкой помешивал в стакане ложечкой.