Прошло два дня. Милетич и Лаушек не возвращались. Кичу и меня это начинало беспокоить. Я взбирался с биноклем на скалу — наш НП, откуда просматривались лесные дороги и тропы. Но на них никто не показывался, и полнейшая тишина нарушалась лишь птичьим гомоном.
Как-то, спускаясь с горы, я нечаянно натолкнулся на Катнича. Он сидел под корявым деревцем дикой маслины, среди густых колючих зарослей шиповника, и что-то читал из толстой тетради небольшой группе бойцов.
Увидев меня, он поднялся с круглого валуна.
— Я так и знал, что ты тоже заинтересуешься, — сказал он. — У нас политбеседа. Я закончил новую главу своего труда и читаю выдержки. Присаживайся.
Он усадил меня на камень и, отмахнувшись от мух, поглядел исподлобья. Он и сам походил в этот миг на крецеля — серую большую муху с толстым телом и выпученными глазами. Прилепившись к веткам ногами и двигая жирным туловищем, крецели наполняли жаркий воздух назойливым жужжанием.
— Наш народ очень самобытный, с особым складом характера и неповторимой, своеобразной историей, — говорил Катнич, продолжая свою мысль. — Это объясняется отчасти и нашим географическим положением. Мы находимся в самом центре мира. Па-да! Я объясню. Взгляните мысленно на карту. Европа является центром мира. Центр этого центра лежит между Лондоном и Царьградом и приблизительно между Берлином и Салониками. И в центре этого центра живут сербы. Так утверждал и наш знаменитый ученый Драгиша Станович.
Долго и утомительно, часто ссылаясь на высказывания этого прошловекового идеолога сербских шовинистов, Катнич распространялся об особом пути исторического и социального развития народов, населяющих Югославию, об особых добродетелях сербской нации, которой якобы предназначена миссия «собирательницы земель» на Балканах, о ее руководящей роли среди балканских славян, о доме сербов, который стоит на главной улице человечества, между Лондоном и Стамбулом. Между Европой и Азией.
— И как русские — ведущая нация в советском мире, так и мы, югославы, — ведущий конгломерат народностей на Балканах, — говорил он. — Но мы ближе к Европе, чем Русские. Мы почти на переднем крае современной культуры! Русский коммунизм плюс западная культура — это выдвинет нас, югославов, далеко вперед.
От всего этого так и разило за версту самым откровенным шовинизмом, спесью и глупой самоуверенностью. Не выдержав, я сказал политкомиссару:
— Смысл вашего труда мне вполне ясен. Это же проповедь великосербского национализма!
Бойцы одобрительно зашумели.
— Постойте, постойте, — всполошился Катнич. — Это только, так сказать, вводная, объяснительная часть. — Размахивая объемистой тетрадью, он продолжал скороговоркой, обращаясь ко мне: — Вот мои тезисы! Для меня важно, понимаешь, очень важно, чтобы меня правильно поняли. Я не хочу, чтобы ты, например, всерьез подумал, что мы какие-то националисты. Такие обвинения немыслимы! Это будет предвзятость, недоразумение! Я первый восстану против подобных поклепов на нас. Мы ничего общего не имеем с национализмом. Мы интернационалисты. Мы верны целям всемирного пролетарского движения и бесконечно преданы Советскому Союзу. Вот ведь я о чем говорю! — Он долистал тетрадь почти до конца. — Вот. Читай: «Мы и Советский Союз неразрывны, как один кристалл».
Катнич шагнул в сторону, заложив руки за спину, и, круто повернувшись, возвысил голос:
— Да, да! И поскольку мы неразрывны, у нас с тобой, Николай, должно быть полное взаимопонимание. Вот почему, друг мой, мне хочется, чтобы ты, как свидетель и участник нашей борьбы, когда вернешься на родину, правильно и объективно информировал советскую общественность о нашей новой, возросшей силе. Мы не какие-нибудь там албанцы или болгары… — Катнич пытливо взглянул на меня. — Почему ты усмехаешься?
— А чем для вас плохи албанцы и болгары? Я думаю, что ваш труд противоречит настоящему марксистскому решению национального вопроса, — сказал я прямо.
— Вот даже как? — Катнич прищурился. — Значит, ты меня еще не совсем понял. Постой, постой! — Он удержал меня. — В таком случае мой долг заключается в том, чтобы тебя убедить. У нас, у сербов, есть одна очень характерная, чисто национальная черта, — это «инат», желание настоять на своем, может быть, даже наперекор всему. Баста му — хочу, и все тут!
— На этот счет у вас есть еще и старая пословица, — сказал я. — «Инат и в Стамбул заведет».
— Ого! Ты уже знаешь и наши пословицы! — удивился политкомиссар.
Весь вечер после занятий с бойцами я думал о «труде» Катнича: с какой целью он тщательно замалчивает в нем исторические связи Сербии с Россией и те жертвы, какие русский народ нес в течение веков в борьбе за освобождение Балкан? Без этих жертв не было бы ни самостоятельной Сербии в XIX веке, ни Югославии XX века. Зачем, возвеличивая свою нацию, старается унизить соседние, братские? А чего стоит его утверждение: «Мы почти на переднем крае культуры»! Хороша эта почти что полуфеодальная культура здесь, где пашут деревянной сохой, а в отношениях между людьми царят произвол и порабощение! Я невольно все услышанное от Катнича связывал с его поведением, с придирками ко мне, с делом Бранко и приходил к выводу, что Катнич — сомнительный человек, его поступки непонятны; напрасно ему доверяют наверху: он в лучшем случае двуличен и фальшив. Только бы скорей увидеться со своими из военной миссии. Сколько б я рассказал им! Сколько вопросов задал бы! Я уже просил Кичу отпустить меня на время из батальона, дать какое-либо поручение к Перучице. Из штаба бригады мне было бы легче или самому добраться до ставки в Дрваре или, в крайнем случае, переправить туда на имя Арсо Иовановича и руководителя советской миссии письмо. Кича обещал испросить мне разрешение на отпуск, как только наладится связь с Перучицей».